научно осваивать новые невиданные горизонты. Но ведь ясно, что в первом варианте это значило бы оставить проблему на произвол гуманитарных болтунов и переливать из пустого в порожнее: старого пустого в новое порожнее. Биолог, благополучно доведя тему до homo sapiens, уступает место коллегам с соседнего факультета, которые переносят место действия из природы в историю, чтобы, переоборудовав природный террариум под социологические нужды, разводить «балканщину» и подменять человека общественным животным. Понятно, что от эволюции в строгом научном смысле тут не осталось и следа; эволюция в строгом научном смысле продолжала, как сказано, топтаться на месте в виде синтетической теории эволюции, соединяющей дарвинизм с популяционной генетикой и придающей естественному отбору (механизму эволюции) более солидную научную форму. Это и значило, собственно, остановиться на достигнутом и совершенствовать его, топчась на месте. Вопрос о продолжении теории эволюции, похоже, даже не обсуждался – за отсутствием соответствующих линий визирования. Ещё раз: биологов это просто не касалось, потому что биологи сделали своё дело и могли – «остановить мгновение», а философы либо сидели всё ещё на игле платонизма, либо – в случаях пробуждения (позитивизм) – пробуждались не в становящееся естествознания, а в его ставшее, причём в статусе обслуживающего персонала (ancilla scientiarum вместо прежней ancilla theologiae). Отдельные спорадические проколы тем сильнее напоминали о чёрной дыре. Носился же и Фридрих Ницше некоторое время (как раз после отрезвления от Байрейта в дарвинизм) с мыслью об интерпретации сверхчеловека в эволюционной линии. Но лучше – яснее, острее, однозначнее – всего сформулировал проблему Поль Топинар, выдающийся французский врач и антрополог. В своём монументальном труде «Антропология» (1877), излагая геккелевскую «Естественную историю творения», он обобщает изложение в короткой сводке, напоминающей укол в акупунктурную точку. Вот этот пассаж:[79]
«В начале земного периода, называемого геологами лаурентийским, в силу случайного совпадения и при условиях, которые, по-видимому, существовали только в эту эпоху, из некоторых элементов, как углерод, кислород, водород и азот, начали образовываться первые белковые комочки. Из них путём самопорождения появились монеры, первые известные клетки. После этого клетки стали делиться и размножаться, упорядочиваться в органы, дав в конце концов после ряда преобразований, которых Геккель насчитывает 9, некоторым позвоночным животным типа Amphioxus lanceolatus жизнь. При этом намечается уже разделение полов, зримыми становятся спинной мозг и спинная струна. На десятом уровне появляются череп и мозг, как у речных миног, на одиннадцатом конечности и челюсть, как у акулы. В этот момент земля находится ещё в силурийском периоде. На шестнадцатом уровне происходит приспособление к жизни на суше; на семнадцатом, соответствующем юрскому периоду в геологической истории, генеалогия человека доходит среди сумчатых животных до кенгуру, на восемнадцатом до лемуров; одновременно начинается третичный период; на девятнадцатом это уже обезьяны Старого Света, то есть мартышковые или саковые обезьяны. На двадцатом возникает антропоид, в течение приблизительно всего миоценского периода; на двадцать первом человекообезьяна, ещё не обладающая языком и соответствующим ему мозгом. Наконец на двадцать втором уровне появляется человек, каким мы его знаем, по крайней мере в его менее совершенных формах. Здесь перечисление прерывается. Геккель забывает двадцать третий уровень, на котором блистают Ламарк и Ньютон (курсив мой – К. С.).»
Биологу Геккелю было ещё простительно забыть это. Но ведь это забыли практически все. Общая картина выглядела на редкость несообразно. Двадцать два последовательных уровня естественной истории, прерываемых коротким замыканием, после которого появляется двадцать третий уровень под фанфарные вирши Александра Попа: «God said, „Let Newton be“, and all was light»… Всё сошло бы с рук и на этот раз, не упроси отчаявшийся Бог немногих преданных ему упрямцев объявить о его смерти или, по другой версии, найти ему убежище в их наспех сооруженном для этой цели бессознательном. Пожалуй, ни на одной другой проблеме несосоятельность западной философии не проявилась с такой беспощадной ясностью, как на этом переходе от двадцать второго биологического к двадцать третьему собственно антропологическому уровню. Макс Шелер,[80] написавший в 1928 году, что за всю историю, охватывающую около десяти тысячелетий, наша эпоха – первая, когда человек целиком и полностью осознал свою проблематичность («он не знает, что́ он есть, и в то же время знает, что он этого не знает»), просто зафиксировал случившееся, без того чтобы вскрыть его причину. Причина в нежелании или неумении соединить обе линии – чувственный мир естествознания и сверхчувственный мир наук о духе – в конкретном монизме чувственно-сверхчувственного. Всё, как и прежде, остаётся под диктатом платонически-христианской традиции, делящей мир на regnum gratiae и regnum naturae, где в одном случае действуют природные законы, а в другом Божья воля. Понятно, что теория эволюции в этом раскладе может иметь значимость только в пределах природы и соответственно естествознания. Душа, сознание, Я иного происхождения, причём не имеет никакого приципиального значения – трактуется ли это происхождение идеалистически или материалистически, как «от Бога» или как «продукт высокоорганизованной материи», потому что материя материалистов – это лишь поставленный на голову Бог идеалистов, а Бог идеалистов, соответственно, поставленная на голову материя материалистов. Диагноз Шелера оттого и оказывается столь точным, что если знать о себе человек прежде мог только из Священного Писания, назначавшего ему быть образом и подобием Бога, то теперь, после «смерти Бога», ему не остаётся ничего иного, как рассчитывать на «науку», хоть и проведшую его благополучно по двадцати двум эволюционным кругам, от белковых комочков до австралопитека, но споткнувшуюся на переходе к двадцать третьему кругу, где обезьяна перестаёт вдруг обезьянить и оборачивается Ламарком и Ньютоном. Материализм, ликвидировавший прежнюю ненаучную душу, попадает в ловушку новой и уже научной души, фокус которой заключается в том, что все знают, что она (как сознание, Я) есть, но никто не знает, что́ она есть. Нужно просто не проглядеть в современной науке о мозге замаскированную теологию, чтобы понять, что наше надменное естествознание настолько же религиозно, насколько ненаучна наша надменная религия. Что же такое всемогущий МОЗГ нейробиологов, как не клон всемогущего Бога с неотвратимыми (в обоих случаях) перспективами плюхания в атеизм! Приходится жалеть, что слову «свинство» не нашлось места среди научного façon de parler, потому что трудно назвать иначе, чем свинством, когда вместо одних, теологических, фокусов предлагается верить в другие, естественнонаучные. Упомянутый выше шутник-нейробиолог совсем не шутил, признаваясь, что сознание – единственная серьёзная помеха в исследовании мозга. Зато бесподобный Фридрих Теодор Фишер[81] как раз шутил, когда умещал всю будущую мозгологию в вопросе, «каким образом белок в мозгу взбивается до идей?» («wie sich das Eiweiß im Gehirn zu Ideen aufschwinge?» Весь сыр – бор из-за того, что забыли двадцать третий уровень, или – что хуже – не забыли, а просто наложили его сверху на полученные двадцать два, и если двадцать два уровня были получены эволюционно, то решающий двадцать третий появляется театрально, как старый deus ex machina. Можно сказать и так: теоретики эволюции, находясь сами на двадцать третьем уровне, продумывают и доводят эволюцию от первого до двадцать второго уровня, на котором и останавливают её в стадии завершенного тела и непонятно откуда взявшейся в теле души, совсем как те учёные мужи у Карлейля,[82] которые знают всё о строении мироздания, но которых при виде яблочного пирога приводит в отчаяние вопрос, как там оказались яблоки. Конкретный монизм (и поскольку конкретный, то уже не только монизм, а, по гениальной формуле А. Белого,[83]«плюро-дуомонизм») оттого и остаётся невостребованным, что он при переходе от двадцать второго к двадцать третьему уровню требует не только расширения исследовательского поля, но и новых методологических и познавательных практик. Объяснить душу, сознание, Я в контексте эволюции значит иметь дело не с готовыми продуктами, попавшими в тело, как яблоки в пирог, а с их становлением в расширенной до психологии биологии. Нужно сравнить однажды уровень знаний в физиологии с таковым в психологии, чтобы понять, насколько этот последний даже не жалкий, а никакой. Им бы оставаться привязанными к пуповине теологии и объяснять душевное божественным; тогда у них был бы шанс, по крайней мере, быть жалкими. Но нет же, помпезной гуманитарной хате с краю они предпочли мыльный пузырь «научности» и получили в итоге «психологию без души». Кота не оказалось ни в мешке, ни вообще, но какое дело было до этого респектабельным котоведам и даже кототерапевтам, дурачащим и обирающим простаков диагнозами, вроде «депрессии» и «стресса». Самое важное: смыслом балагана была дискредитация души как таковой, которую, как банан в грузинском анекдоте, сначала пересолили, а потом выкинули, «потому что солёная», – а другой, «несолёной» нет. Нет, в научном смысле и контексте. Единственное, что (научно) есть, так это ТЕЛО – с повадками души, каковые повадки и изучают, с позволения сказать, психологи. На сказанном можно диагностировать врождённые дефекты идола