«научности». Научность – это когда из природы изгоняют Бога, чтобы сразу же снова найти его там под другими именами и позывными. Это классический образец чисто номиналистического мошенничества. Говорят «материя», где прежде говорили «Бог». Или говорят «мозг», где прежде говорили «душа». Мозг, внушают нам переодетые теологи, состоит из сотен миллиардов нейронов, каждый из которых в среднем поддерживает до десяти тысяч контактов (синапсов) со всеми остальными. Если попытаться зарегистрировать все синапсы в человеческом мозгу, тратя по секунде на каждого, то для этого понадобится тридцать миллионов лет. Ну какому ещё Богу приснилось бы такое! Притом что за этим цифровым фокусничеством скрывается элементарная неспособность объяснить уже хотя бы какое-нибудь чувство, скажем, ощущение боли или удовольствия. «Что именно происходит в мозгу при ощущении какого-нибудь чувства, мы пока не знаем», признаётся упомянутый уже исследователь мозга Рот.[84] Зато мы знаем, какое количество синапсов при этом задействовано. По аналогии: о чём идёт речь в трагедии «Фауст», мы не знаем. Зато мы знаем, что эта трагедия состоит из некоего математически просчитываемого количества комбинаций 26 букв немецкого алфавита. Dignus, dignus est entrare in nostro doc to corpore.[85] – Альтернатива этому уродству одна: конкретный монизм, расширяющий теорию эволюции с двадцати двух телесных уровней до сознательного двадцать третьего. Понятно, что этой альтернативе нет и не может быть места в философии, забывшей своё назначение и затерявшейся в словесных плетениях аграрного мистика Хайдеггера. Говорят, пылкие поклонники Вагнера удостаивались благосклонности Козимы Вагнер, когда представлялись ей не как «вагнерианцы», а как «байрейтианцы». Наверное, можно на такой лад найти себе место и в философии. Но можно же ведь и сказать, парафразировав гегелевское бонмо: «Тем хуже для философии»!.. Особенность двадцать третьего уровня эволюционного процесса в том, что он происходит уже не в природе естествоиспытателей, а в сознании и как сознание. Его цель – сотворение СОВЕРШЕННОГО СОЗНАНИЯ, как целью биологической эволюции было же сотворение СОВЕРШЕННОГО ТЕЛА. Ещё одна – труднопонимаемая – особенность в том, что в точке достижения совершенства СОЗНАНИЕ И ТЕЛО суть ОДНО И ТО ЖЕ. Психологи, физиологи, психофизиологи оттого и не могут найти сознание в теле, что ложен и абсурден сам их поиск. Сознание (душа, Я) не расположено в теле, а есть тело. По нынешнему состоянию это крохотная, мизерная часть тела, подавляющая громада которого бессознательна. Эволюция, начиная с двадцать третьего уровня, есть превращение, преображение, возгонка телесных процессов из бессознательного в сознание, где они и протекают КАК сознание. Следует учесть: телесные процессы – это не только физически-материально данные органы, но и вся динамика их связей и взаимодействий, жизнь, а равно и инстинкты, влечения, ощущения. Наши – расхожие или научные, всё равно – представления о теле не идут дальше трупа, потому что мы фиксируем только ставшее и, как ставшее, мёртвое. То, что мы называем человеческим телом, вовсе не тело, а картография тела, которая относится к реальному телу, как карта местности к самой местности. Что же такое человек, изображаемый в атласах по физиологии, как не находка для юмористов или персонаж из фильма ужасов. По сути, поставленный на ноги труп. Шеллинг[86] в короткой гениальной формуле демонстрирует, как следует понимать тело: «Совершенно верно, что тело действует лишь там, где оно есть, но столь же верно и то, что оно есть лишь там, где оно действует.» Нелепо, поэтому, предполагать, что анатомическое расположение, скажем, печени в организме, её физическая зафиксированность и есть вся и сама печень. Печень – это не просто сегментированный кусок «мяса» в брюшной полости под диафрагмой, а деятельность печени, охватывающая весь организм; ограничивать её только анатомически и не находить её там, где она живёт и действует, и значит именно переносить на живое тело представления, полученные при вскрытии трупа. Вся трудность заключается, прежде всего, в том, что оба процесса – биогенез и психогенез – протекают во времени в режиме до и после: сначала один, потом другой. Мир (= Творец) создаёт себя как ТЕЛО и, уже по завершении, совершении тела, – как ДУШУ. Но если в науках о биогенезе частное подводится под общее (родовое) и определяется общим, то в науках о психогенезе это должно происходить как раз наоборот: частное и индивидуальное определяют здесь общее, которое существует лишь постольку, поскольку оно определяется частным и индивидуальным. Тут положен предел и конец нашей школьной аристотелевской логике, чего она никак не желает понять и признать, выставляя всё так, будто её конец был бы концом логики вообще. Она продолжает всё ещё и на двадцать третьем уровне подводить частное и индивидуальное, которым единственно и определяется мера человеческого, под общее. Оттого науки о человеческом (от медицины до социологии) представляют собой не что иное, как прикладную зоологию, – представления о человеке застревают здесь в логически-родовом и никак не дотягиваются до индивидуального. Медицина лечит всё ещё общее в больных, и делает это не без успеха ровно в той мере, в какой общее (животное, растительное, минеральное) наличествует в больных. Частное и индивидуальное в целом не выходит за рамки анекдота, рассказанного в одной из ранних книг А. Ф. Лосева.[87] Врач посещает больного портного, страдающего горячкой. Больной просит ветчины, которую ему «нельзя». Врач советует родным больного дать ему её, потому что всё равно ничего уже не поможет. Больной ест ветчину и чувствует себя лучше. Об этом сообщают врачу, который тут же отменяет все лекарства и прописывает только ветчину. Больной выздоравливает, а врач записывает у себя, что ветчина – успешное средство от горячки. Спустя некоторое время врача зовут к другому больному, сапожнику, страдающему горячкой. Недолго думая, он прописывает ему ветчину, после чего больной немедленно умирает, а врач записывает у себя, что ветчина – средство, полезное для портных, но не для сапожников. Не лучше обстоит дело и в других науках, скажем, в социологии с её рейтингами, маркетингами, брендами, трендами, стендами, а главное, демократическими выборами, где решает просто сосчитанное большинство голосов, без малейшего учёта качества голосующих, когда, скажем, в одном бюллетене проставлено имя Балды, а в другом Александра Сергеевича Пушкина. (Даже если невозможно представить себе этот учёт как процедуру, можно же ведь представить себе его как факт). Логически общее довлеет и здесь, тормозя человеческое на стадии родового (животного) и маскируя животное гражданским. О невероятности, логической невозможности двадцать третьего уровня мы уже говорили. Она в том, что если физически и биологически есть только одно понятие человек, одна родовая человеческая сущность, то в духовном отношении каждый отдельный человек есть своё собственное понятие. Иначе: если определяющим для всех прочих вещей и существ природы и мира является их чтойность (схоластическая quidditas), то человека определяет его кто (ктойность). Диссонанс между биологически-родовым «что» и логологическим «кто» и знаменует переход с двадцать второго всё ещё животного уровня к двадцать третьему уровню, «на котором блистают Ламарк и Ньютон». Общее (что) поглощает частное и индивидуальное (кто). Оно и не может иначе, потому что логически и метафизически неоспоримым остаётся уже упомянутый выше аристотелевский аподиктум (Met. III, 4): «Если нет ничего, кроме отдельных сущностей, то не было бы и ничего, что постигалось бы умом; всё было бы чувственным восприятием, а познание чего-либо невозможным, если только не выдавали бы чувственное восприятие за познание.» В этом лежит очевиднейшая причина того, что антропология, после того как она перестала равняться на теологию, стала неизбежным образом равняться на зоологию. Можно было бы, конечно, осознав апорию, отказаться не только от теологии, но и от зоологии, но тогда пришлось бы остаться в вакууме нигилизма – со всей его балканщиной и практическими последствиями. Логикой двадцать третьего уровня и стала социология, отождествляющая человека с бюргером, а бюргера упаковывающая в папку «личное дело». Это можно и нужно понять, потому что возможность и критерии человеческого не только не покрываются общественным, но и губительны для него. Что за это было бы общество, если бы оно покоилось не на общем в людях, а на их индивидуальном! Эней Сильвий (будущий папа Пий II) жаловался в XV веке на Италию, где «каждый конюх мнит себя королем». Нет сомнения, что «конюхи-короли» сделали историю Италии живописной, как и нет сомнения, что они её угробили. Условие общественной стабильности и преуспевания – нивелировка человечески различного через подведение его под шаблоны общеобязательности. Достигается это, как правило, двояким образом: примитивно или изощрённо. Образцом примитивной нивелировки является, к примеру, тоталитаризм коммунистического или фашистского толка, который насаждает общее репрессивно – путём запрещения индивидуальных свобод. С ним успешно соперничает тоталитаризм либерального или демократического толка, добивающийся той же цели на гораздо более извращённый лад. Свободы здесь не только не запрещаются, но даже поощряются. Просто поощрение сопровождается таким бесперебойным упрощением и оглуплением граждан, пока в них не остаётся ничего, кроме простоты и глупости, после чего они на самом деле свободно думают и делают всё, что хотят, даже не подозревая, что хотят они ровно столько, сколько внушается им газетными, телевизионными и прочими прохвостами. Говоря образно, но строго: головы остаются на плечах; экзекуции подвергается их содержимое, и с того момента, как мыслеотделение регулируется тем же рефлекторным механизмом нервной системы, что и слюноотделение,