Очерк философии в самоизложении — страница 19 из 36

можно и даже нужно быть свободным. Под торжественную рецитацию приписываемой Вольтеру фразы: «Я не согласен с тем, что Вы говорите, но я буду до смерти биться за Ваше право говорить это.» В этом «это» и зарыта собака. Потому что как же быть, если «это» оказывается вдруг чушью собачьей! «Вы несёте чушь собачью, но я буду до смерти биться за Ваше право нести её.» Рецепт на редкость изощрённо-извращённый: способность понимания понижается до той планки, после которой понимания как раз хватает на то, чтобы следовать, скажем, инструкции для пользования складными детскими колясками: «Перед складыванием удалить ребёнка». Если планка достигнута, то в распоряжении двуногого мутанта оказывается весь ассортимент свобод и прав. – Таковы правила игры двадцать третьего уровня, кроме которого, кстати, нет уже никаких других, потому что развитие протекает здесь не экстенсивно (происхождение видов), а интенсивно (рост сознания). Биологическая эволюция – сон без сновидений, или сотворение человека без самого человека (его сознательного присутствия). Человек участвует в своём фило– и онтогенезе не больше, чем глина в лепке горшка или кирпичи в постройке дома. Это просто сырьё, материал, над которым трудится Творец. Самое главное при этом, что материал не мешает Творцу делать своё дело. Совсем как находящийся под наркозом пациент не мешает хирургу оперировать его. Ситуация радикально меняется на двадцать третьем уровне, когда с завершённого-совершенного тела линия развития переключается на сознание. Сознанию – и именно в этом лежит смысл и назначение человека – предстоит теперь проделать столь же долгий, если не более долгий, путь становления от первоначальной эмбриональной стадии, где оно точечно, как светлячок, вспыхивает в ночной громаде тела, до совершенной стадии, когда оно, как солнце, заливает тело собой, а в теле соответственно не остаётся ни одной клетки, ни одного рефлекса, которые не осуществлялись бы с полным сознанием и со знанием. Вот тут-то и обнаруживается трещина – деталь, в которой оба дьявола чувствуют себя как дома: чтобы сделать рагу из зайца, нужен заяц, а чтобы сделать душу из тела, нужна душа. Начало двадцать третьего уровня (вочеловечения Бога, который – с этого момента путём сплошных ошибок и заблуждений – становится тем, что́ он уже от века есть) имеет аналог в Библии: в так называемом «грехопадении» с последующим «изгнанием из рая». Грехопадение – рождение души из духа тела: carte blanche Сатаны на превращение тела в некую экспериментальную лабораторию по выведению чувств, эмоций, аффектов, мыслей, заблуждений, греха. Грех – peccatum intellectuale, грех познания, или различения себя от не-себя. Чтобы осознать себя различным с Евой, Адам должен познать её, именно: в соитии и слиянии с «собой другим» узнать себя как не-себя, стать себе бесконечно чужим и бесконечно желанным и впервые почувствовать душу как стыд, страдание и одиночество в отроду бессмертном теле, лишив тем самым тело бессмертия и вытолкнув его в смерть (немецкое verschieden означает различный и умерший). С этого момента (= грех познания, или изгнание из рая животности в ад человечности) эволюция есть эволюция ДУШИ и СОЗНАНИЯ, как попытка ТЕЛА стать ДУШОЙ и СОЗНАНИЕМ, вследствие чего безгрешный и невинный австралопитек оказывается вдруг соглядатаем Творения – в перспективе стать со временем его соучастником либо предателем и убийцей смыслов. Мировой процесс с возникновением Я-сознания раздваивается и протекает в синхронной двухчастности: один раз, как непосредственное свершение, другой раз, как знание о свершении. В простой констатации: «Идёт дождь» налицо двоякое: дождь как природный процесс и сознание дождя как его (дождя) человеческая индивидуальность. То есть сознание в данном случае есть не (феноменологическое) сознание чего-то как дождя, а сам дождь в элементе Я, иначе: сам дождь как САМО ДОЖДЯ, или Я ДОЖДЯ. Умники-философы распорядились не только отличать «сам» дождь от сознания дождя, но и разделять их на внешнее и внутреннее, назначая дождю быть вовне, в природе, а сознанию дождя, мысли о дожде внутри, в голове, но при этом они почему-то забывают, что само деление на «внутреннее» и «внешнее» (= «субъективное» и «объективное») есть уже результат мысли, мысль, которая мыслит и полагает дождь – один раз как внешнее (объективное), другой раз как внутреннее (субъективное), и как раз в силу этого не может сама быть ни внешней (объективной), ни внутренней (субъективной), а только абсолютной и полагающей. Вот эта абсолютная, полагающая мысль и распадается, раздваивается в момент так называемого «грехопадения» на двояко положенное: чувственно воспринимаемый дождь вовне и сверхчувственное понятие дождя, мыслимое внутри. Говоря теологически: с появлением сознания божественное единство Творения предстает расколотым на две дьявольские половинки: чувственно-материальную и сверхчувственно-духовную. Чтобы сознание – как мысль, познающая мысль – могло вообще развиваться, оно должно отличать себя в познании от познаваемого: сознание дождя от дождя, после чего дождь оказывается неким «дождём в себе», а сознание дождя его понятийной копией в голове, по сути, головной болью философов, мучающей их в тысячелетиях: если истина – это adaequatio rei et intellectus (соответствие вещи и ума), то где гарантия того, что сознание дождя, мысль о дожде адекватна самому дождю? Юмовско-кантовский скандал в философии имманентен сознанию, начиная с которого шансы эволюции застрять в тупике увеличиваются в геометрической прогресии, а в обещании библейской змеи («И вы будете как Боги») правда смешана с неправдой до неразличимости. По всей вероятности, контроверза между креационистами и эволюционистами чревата более глубокими и серьёзными последствиями, чем это могло бы показаться тем и другим. Человек в аспекте креации – ставшее: слепок, снимок, посмертная маска Бога с намалёванной на ней дьявольской гримасой, какая-то старая заезжая пластинка, перескакивающая с верности Богу к интрижкам с нечистой силой. Тут всё ясно до неприличия и безбожия. Напротив, человек в аспекте эволюции – становящееся, но в рамках биологии, или двадцати двух уровней, по завершении которых биологи раскланиваются, уступая место теологам, а теологи, ничего и слышать не желающие о биологах, вдувают в готовую обезьяну душу Божью и помещают её в рай, где почему-то растёт не только древо (райской) жизни, но и древо познания. С последнего, как известно, нельзя вкушать плоды, потому что иначе обезьяна, предел и идеал которой стать овечкой Божьей, возомнит себя Богом… Эволюционизм и креационизм – битва двух дьяволов, в которой не побеждает не только побеждённый, но и победивший. Фатальная ошибка дьяволов: они упёрлись друг в друга и не видят ничего, кроме друг друга. Это делает их ДРУГИМИ, не этим одним и тем другим, а этим другим и тем другим. Церковь, знающая только ЭТОГО ДРУГОГО, выставляет его как пугало, от которого она же и учит защищаться, держась ТОГО ДРУГОГО. Но дьяволов не боятся и не держатся, их ПОЗНАЮТ, а познав, узнают, что они не пакостники из волшебных христианских сказок Шехерезады, а помощники и сотрудники Бога, создающие Богу препятствия и врагов, чтобы Бог не утратил чувство реальности среди обкуривающих его ладаном овечек и не принял трагедию Творения за (католический или православный) детский сад. О каких только загадках в глубоком единстве креационизма и эволюционизма не рассказывает нам приведённый к гнозису Люцифер! С возникновением души и сознания эволюция человека стоит под знаком уже не только-необходимости, но и СВОБОДЫ, причём свободы, которая на правах свободы заблуждения как раз считает себя антиподом необходимости. Но антиподом необходимости свобода может быть только как чувство, настроение, аффект, по сути: непонимание самой себя. Достаточно уже небольшого нажима мысли, чтобы стало ясно, что без необходимости нет и не может быть никакой свободы. Парадокс свободы в том, что она, с одной стороны, именно необходима, плод и дар необходимости, а с другой, она утверждает себя как раз через отрицание необходимости. Свобода необходима, потому что без неё невозможна никакая эволюция души и сознания, никакая индивидуальность. Но это ведь и значит, что необходимость прежде и старше свободы и что для того, чтобы свобода могла появиться, она (необходимость) должна отодвинуться, сместиться на задний план и перевести себя с режима изначальной аподиктики в ассерторику, а после и в пробабилизм. Свобода – это необходимая и постепенная замена бытия кажимостью и видимостью. Если жизненный элемент необходимости – бытие и Бог, то свобода может существовать не иначе, как в иллюзии. «Я прошу Бога», говорит Мейстер Экхарт,[88] «чтобы он освободил меня от Бога». Памятка атеисту: своим неверием в Бога он обязан Богу, больше: его неверие в Бога есть Бог. Просто, освобождённый от Бога, он забывает (или не знает), что освобождён Богом и что все его свободы и своеволия суть чудовищная жертва и чудовищный риск Творца, на который он идёт, потому что в противном случае его предприятие, ТВОРЕНИЕ, потеряло бы смысл, и ему не оставалось бы другого выбора, как в действительности стать тем, кем ему велят быть его же консультанты, референты, consiglieri и шефы протокола. Респектабельным нобелевским корифеям, открывающим, к восторгу газетчиков и их читателей, «частицы Бога», даже в дурном сне не приснилось бы, что сам Творец унижает себя в них до корифея, а в других до простофили, испытуя возможности сознания на полигоне зла и свободы. Если я не понимаю или не хочу понять этого, то свободному от Бога, мне, не на что уже опереться. Почва осыпается под моими ногами, и я уже не знаю, ни кто я, ни откуда я, ни куда я, ни зачем я, ни даже, что мною играют как в мяч.