Очерк философии в самоизложении — страница 23 из 36

, что возможно не иначе, как с устранением смерти, которая – неустранима. Гениальное решение Творца (Шеллинг цитирует где-то Гаманна, говорящего, что Бог – гений): Он создаёт ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ. В факте перевоплощения (реинкарнации) смерть есть, и её нет, то есть речь идёт не о смерти и не о бессмертии, а о комбинации обоих. Прежде всего, смерть и бессмертие в этой комбинации – не абсолютны и альтернативны, а частичны и комплементарны. Умирает не весь человек, а только смертное в нём (= сумма всего просто-прожитого и не тронутого ПОЗНАНИЕМ), подобно тому как мыслится не вся вещь, а только сущность её, причём сущность вещи надо понимать так, что в ней вещь больше вещь, чем просто-вещь, то есть, редуцируя вещь до сущностного, познание увеличивает её до себя самой. Так и в смерти: после очищения, отбраковки душевно-телесных, личностных, просто-прожитых и отсчитанных счётчиком жизни наслоений и напластований умерший предстаёт редуцированным к своему индивидуальному (= душевное, не израсходованное в телесность, а потенцирующее телесность в дух), то есть к длящемуся, длительному себе, которое не замирает в соляном столбе вечного блаженства, а только проходит специальный карантин подведения итогов перед повторным рождением в земное в новой личности (= persona, маска). Смерть, понятая так, есть передышка Творца между периодически повторяющимися жизнями: вдох в сущность перед выдохом обратно в явление, изнанка (или другой полюс) рождения; в смерть рождаются из жизни буквально в том же смысле, в каком из смерти умирают в жизнь. Это долгая череда перечеркнутых и забракованных черновиков и проб с сохранением драгоценных крупиц удавшегося. Удавшееся – удавшийся и побеждённый эгоизм, именно потому удавшийся, что побеждённый. Эгоизм побеждают не противопоставлением ему альтруизма, а выведением его из узких телесных границ в бесконечное, после чего маленькое, алчное эго на костылях внезапно начинает испытывать такой же интерес к миру, какой оно до этого испытывало только к телесному самому себе. Эгоизм, таким образом, побеждают не отказом от него, что невозможно и только усиливает его с другой стороны, а расширением его до всего-что-не-я, или ПОЗНАНИЯ. Наверное, однажды мы научимся понимать, что ПОЗНАНИЕ – это синоним ЧЕЛОВЕКА, эссентификация, о которой говорит Шеллинг, потому что без познания ни один человек не являет себя полностью как тот, кто он есть. В познании он есть просто Он сам. Сознание проходит мучительный путь становления-к-познанию от попыток выпрямиться и первых робких шагов до уверенной поступи по мирам, подобно младенцу, проделывающему путь от ползания на четвереньках до твёрдого стояния на ногах. Понятно, что это абсолютно невозможно в рамках одной жизни, которой, как сказано, недостаточно даже для того, чтобы начать осознавать задачу. Сознание, отражаясь в голове, внушает себе, что берёт начало в голове и из головы, и полагает себе пределы, обозначая всё запредельное как бессознательное, к которому оно относится как точка в центре круга к самому кругу. Сознание, таким образом, начинается как самообман: оно стягивает себя в голову, назначает голове быть местом своего рождения и, удобно расположившись в голове, выдумывает себе бессознательное как своё алиби, по той же приблизительно модели, по которой теологи выдумывают дьявола, чтобы дать Богу возможность сохранять лицо и выходить сухим из воды. Нелепость в том, что оно должно загнать себя в тупик, чтобы вообщ НАЧАТЬСЯ. В иллюзии противопоставления себя телу и лежит сама возможность его становления, которое никогда не началось бы без расщепления изначального единства в дуализм вещества и души, иначе: без пробуждения сознания из животного сна просто-жизни и изгнания его в ад расторгнутости и бессилия. Смысл и суть иллюзии в постепенном осознавании себя как иллюзии с последующим возвращением в Отчее тело, только уже не как в цирк бессознательного, а в осознание сознанием себя как ТЕЛА через схождение в телесные процессы и преображение их в себя. Notabene: сознание, сходя в тело, становится телом, но только после того, как тело, в которое сходит сознание, преображается в сознание. Это умение сознания быть телом, синхронно сопровождаемое обратным умением тела быть сознанием, Штейнер называет ИНТУИЦИЕЙ: понятием, не имеющим ничего общего с невнятным лепетом на эту тему философов и физиков (вроде «мизинца» Эйнштейна или бергсоновской «симпатии»). Интуиция – сознательное и прижизненное вхождение в смерть, умение самовольно умирать при жизни, живя своё Я уже не в себе, а в вещи. Это – знание, но не в обычном смысле знания о чём-то, а как само что-то: ПОЗНАЮЩИЙ КАК ЗНАЮЩАЯ СЕБЯ САМА ВЕЩЬ. Поскольку мы не можем сознательно и ежемгновенно входить в смерть (как в сознание и познание), смерть сама входит в нас и живёт в нас (живёт нас), начиная с момента, когда в нас прорезывается сознание, и до остановки сердца. Смерть, понятая так, есть causa fnalis в модусе causa efficiens. По сути, мы начинаем умирать после рождения и синхронно с жизнью, причём выражение «мы умираем» столь же нелепо, как и выражение «мы рождаемся»; мы именно не «рождаемся» и не «умираем», а «нас рождает и умирает», причём так, что за безличной формой глагола мы не видим субъекта и производителя действия – ИНТУИЦИЮ, или ДУХОЧЕЛОВЕКА (= тело, до мозга костей пронизанное и ставшее сознанием). В этом единственно и заключается цель эволюции: достичь такого сознания, которое не исчезало бы в смерти, но в котором, напротив, смерть исчезала бы в жизнь (in Christo morimur, Который – ЖИЗНЬ). В этом смысле наши смерти, как и параллельно наши жизни, суть вдохи и выдохи: жизнь – это ежемгновенное умирание в сознание, а смерть (телесная) – умирание в ЖИЗНЬ. Мы умираем, потому что сознаём и мыслим; сознание и мысль, пробиваясь сквозь чащу и гущу обморочной витальности, уничтожают телесность, потому что, в противном случае, она уничтожит их, из чего и вытекает фундаментальный парадокс нашей жизни: чтобы жить, мы должны спать (всё равно, где и как: в постели или на майданах) – регулярно усыплять или выключать сознание, лишаться сознания. Сознание, за вычетом времени, когда оно погашается сном, разрушает витальные процессы, ежесекундно опрокидывая нас в смерть, чтобы не дать нам окостенеть и оскотинеть в косной и автоматически проживаемой только-жизни. Можно, конечно, понять западный иррационализм, который всегда брал сторону «жизни» против «духа» и «сознания», но понять его можно будет, только поместив эти абстрактные пустые понятия в реальный и персонифицированный контекст. Правда то, что «сознание» в философской традиции Запада не живёт, и соответственно «жизни» не остаётся здесь ничего другого, как быть вытесненной в бессознательное. Но из этого никак не следует, что надо сознательно стремиться попасть в бессознательное, чтобы – жить. Культ жизни у Ницше, Бергсона, Зиммеля, Клагеса, особенно у (last and least) Швейцера производит тягостное впечатление незрелости и недодуманности. О ЧЬЕЙ жизни идёт тут речь? Уж наверняка, не бацилл, тараканов и дождевых червей, хотя двери этики благоговения перед жизнью распахнуты и перед ними. Если жизнь (просто и только жизнь) вообще есть, то не иначе, как милостью сознания, без которого иному философу жизни о жизни известно не больше, чем дождевому червю о том, что он «живёт». Любопытно, что, громя рационализм в пользу «жизни», его оппоненты аккуратно пользуются его же средствами, обобщая сознание до «сознания вообще», а жизнь до «жизни вообще», после чего в силу вступает статистика и социология, в которой сознание и жизнь автора «Братьев Карамазовых» котируется в бюллетенях и левада-центрах наравне с сознанием и жизнью Смердякова или какого-нибудь «Фердыщенко». Но если биологически понятая жизнь укладывается в равноуровневую горизонталь просто-живого, то кривая сознаний в вертикальных взлётах и падениях измеряется эонами. Всё это суть трудности двадцать третьего уровня, на котором решает уже не общее и родовое, а исключительно индивидуальное, что не только не укладывается в порядок логики, но и разрушает логику. Никакого понятия «человек» в привычном логическом смысле образования понятий здесь нет и не может быть, потому что, повторим это снова и снова, логически общее в случае человека охватывает минеральное, растительное и животное в нём, а собственно человеческое (Я) лишь в той мере, в какой это последнее не хочет быть собой и подчиняется всё ещё животно-растительно-минеральному. Говоря с крупицей соли: можно остаться при логике, но тогда без человека, а с обоими его двойниками: природным и общественным. Либо предпочесть человеческое, но тогда ценою отказа от вербальной логики и перехода к логике действительности. Переход носит имя смерть, которая в динамике перехода уже не смерть в расхожем смысле, а некий испытательный полигон Творца, на котором он экспериментирует со своим телом, проверяя, может ли оно быть как тело ДУШОЙ. Сознание в промежутке жизни между рождением и смертью только и делает, что отождествляет себя с костной и косной телесностью, вгоняя себя в неё и намертво застревая в ней. В значительно более длительном промежутке жизни между смертью и новым рождением оно растождествляет себя с узурпировавшим его телом, на котором при жизни сидело, как на игле, и собственником которого себя мнило, и учится быть МИРОМ, мировым ТЕЛОМ – если угодно, природой естествоиспытателей. Иными словами: если в рождении мировое пространство сужается до человеческого тела, то в смерти человеческое тело расширяется до пространства (мира), каковое пространство и есть тело умерших людей, или тело посмертного, очищенного от собственнических привычек (эгоизма) сознания. Понятая так, смерть – это не смерть (исчезновение в землю), но и не бессмертие (исчезновение в небо), а просто подведение итогов прожитой одной жизни и подготовка к будущей другой. Творец (= Первочеловек), раздробляя себя, своё тело на миллиарды осколков, поселяется в каждом из них и проживает невообразимое многообразие жизней, чтобы становиться в них самим собой, то есть тем, что́ он от века уже есть. При этом каждый осколок проживает двойную жизнь: действительную и кажущуюся. Каждому кажется, что он и есть