Рудольф Штейнер
Масштаб и уровень нашего непонимания, невосприятия Рудольфа Штейнера уникален и эпохален. Если у нас остался ещё хоть шанс на сколько-нибудь осмысленное будущее, то, глядя из этого будущего на себя в фокусе темы «Штейнер» и пытаясь понять густую удушливую атмосферу лжи, клеветы, злобы, ненависти, просто глупости, обволакивающую эту тему по сей день, нам, скорее всего, придётся выбирать между бесчестностью и слабоумием.
Карл Баллмер,[102] как никто другой, вводит в тему: «Суть всех учений Рудольфа Штейнера нельзя выразить лапидарнее, чем это имеет место в следующем предложении: в мышлении человек стоит в элементе начала мира, искать за которым что-либо иное, кроме мыслящего себя самого, у человека нет никаких оснований.» Понять это предложение необыкновенно трудно, особенно в наше время «дискурсов» и «деконструкций», вытеснивших мышление говорением и заговоривших мир до беспамятства. Условие понимания – режим радикального недоверия к словам с помещением их на бессрочный карантин и обеззараживанием от всякого рода прилипших к ним представлений, мнений, убеждений, образов, ассоциаций и прочих приобретённых рефлексов интеллектуальности. Слова лгут и вводят в заблуждение, когда выдают себя за мышление. Но они же приводят к искомому, когда служат мышлению. Гёте в § 754 «Учения о цвете» проводит водораздел: «Не ставить знак на место вещи, всегда иметь сущность живою перед собой и не убивать её словом.» Но что же ещё делаем мы, в особенности те из нас, которые на многие жизни вперёд искалечены горлобесием всех этих Фуко и Деррида, как не убиваем вещи словами! Поражает, с какой лёгкостью смешивают обусловленный временем и случаем язык антропософии с её сущностью, за которой НЕЧЕГО ИСКАТЬ, КРОМЕ СОЗДАВШЕГО ЕЁ ЧЕЛОВЕКА. Язык антропософии (поначалу теософии) – язык тайноведения, духоведения, оккультизма, эзотерики, но это именно язык: слова, знаки, метки, а не содержание и суть. Если Штейнер и оккультист, то в абсолютно ином смысле, чем в том, который привыкли связывать с этим словом. Смысл и суть Штейнера не в таксономии его мысли, фиксируемой в перечне многосторонностей – по образцу, скажем, Леонардо, Декарта, Лейбница или Гёте. Помещая его в эту схему, мы не видим в нём ничего, кроме трафарета homo universalis, в сомнительном соседстве с визионерами и ясновидцами. Феномен Штейнера в самой его мысли, в живой и не убитой словом сущности этой мысли. Типологическое понимание предваряется здесь пониманием генетическим или, лучше, прямо вытекает из него. Двадцатилетний студент Высшей Технической Школы в Вене становится, по рекомендации своего профессора, историка литературы Карла Юлиуса Шрёера, издателем естественнонаучных сочинений Гёте в рамках знаменитой кюршнеровской серии «Deutsche National-Literatur». Необычность этого издания в том, что издатель выступает здесь не столько как филолог, сколько как соавтор sui generis; на почти двух с половиной тысячах страниц пятитомника, снабжённого обширными вступительными статьями к каждому тому, тексты Гёте сопровождаются непрерывными постраничными комментариями, охватывающими (вместе со статьями) едва ли не треть объёма всех томов. В этом начале Штейнера ключ к его ЦЕЛОМУ; в противоположном ракурсе: стена непонимания с разбитыми об неё лбами спесивцев, всё равно – антропософских или неантропософских. ЦЕЛОЕ Штейнера – непрерывность и единство труда его жизни, который по всем правилам и законам, согласно всем традициям и ожиданиям, ни логически, ни исторически, никак не мог и не должен был быть непрерывным и единым. До сорокового года жизни это один человек: издатель не только Гёте, но и двенадцатитомного Шопенгауэра и восьмитомного Жана-Пауля (для «Cotta’sche Bibliothek der Weltliteratur»), а также сочинений Виланда и Уланда (для серии «Berliner Klassiker-Ausgaben»), доктор философии, сотрудник Архива Ницше, автор множества книг по философии, теории познания, издатель и редактор «Литературного журнала» и «Драматургических листков» в Берлине с сотнями написанных им же статей, рецензий, заметок на самые разные темы, от поэзии дебютантов Рильке и Гофмансталя до политической злобы дня, друг и единомышленник Эрнста Геккеля, завсегдатай венских и берлинских кафе в кампаниях маргиналов и анархистов, лектор основанной Вильгельмом Либкнехтом образовательной школы для рабочих в Берлине. После сорока лет, и уже до конца жизни, вдруг, неожиданно, как гром среди ясного неба – теософ и оккультист. Причём неожиданно и вдруг как для прежних единомышленников, так и для самих теософов, которые (те и другие) ожидали от автора «Философии свободы» и книги о Ницше чего угодно, но только не этого. Достаточно просто сравнить книгу «Истина и наука» (1892), обосновывающую за десять лет до Гуссерля, но гораздо последовательнее и радикальнее, чем у Гуссерля, беспредпосылочную теорию познания, с книгой «Очерк тайноведения» (1910), изображающей в духовном настоящем космогоническое прошлое и будущее планеты Земля, чтобы подвести ситуацию под старый чеховский аподиктум: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.»
Единственным выходом было бы объяснить случившееся внезапным прозрением, превращением, обращением, по типу разбойника на кресте, Савла, ставшего Павлом, «Исповеди» Августина и множества аналогичных случаев из жизни мистиков и святых. Но этот шаблон в случае Штейнера является произвольным, ни на чем не основанным допущением. Штейнер сам – очевидно, в предупреждение всех попыток такого рода, – не устает подчёркивать обратное: абсолютную целостность и непрерывность своего метода и мировоззрения. Ярлык ясновидящего, посвященного, адепта тайного знания больше дезориентирует, чем ориентирует, и рассчитан, скорее всего, на тех, кто, слыша подобные слова, изображают на лице понимание, и тогда либо высокомерно ухмыляются, либо почтительно склоняют головы, каковые обе реакции относятся друг к другу не как противоположности, а как две стороны одной и той же медали. Сказать, что Штейнер ясновидящий и посвящённый, значит увидеть его в его несущественном и побочном. Существенное в другом: в идентичности несовместимого и в приведении двойной истины западной теологической и научной традиции к одному корню. Истины веры и откровения даны здесь в ключе эмпиризма или, если угодно, расширенного естественнонаучного наблюдения. Наверное, от этого можно было бы ещё отмахнуться, иди речь о каком-то экстравагантном маргинале, мистике или чудаке, который может нести что угодно в расчёте на то, что на каждую прикормку найдётся своя рыба. Но в случае Штейнера решает не только труднейшая мыслительная работа, но и ПРАКТИКА. Когда в июне 1924 года в верхнесилезском Кобервице (у Бреслау) он преподавал фермерам «Сельскохозяйственный курс»[103] и разъяснял им основы биодинамического сельского хозяйства, подробнейшим образом отвечая на их вопросы о сидерации, лечении свиной рожи, технике изготовления удобрений и т. д., речь шла не о каком-то, с позволения сказать, очередном «дискурсе», а о новом импульсе в конкретной сфере: крестьянские усадьбы, известные во всём мире под маркой Demeter, производят сегодня более трёх с половиной тысяч пищевых продуктов наряду с косметикой и галантерией. «По плодам их узнаете их.» От сельского хозяйства до медицины, фармакологии, педагогики, лечебной педагогики, эвритмии[104] – уже объём творения этого человека, от одного вида которого захватывает дыхание, наводит страх и выбивает почву из-под ног: шутка ли, более 350 томов[105] написанных книг и прочитанных циклов лекций – «обо всём» (по-гётевски: «beschränkt auf alles»). Умные люди обходят случай молчанием, делая вид, что ничего не видели и не слышали, по принципу: «Лучше не связываться». У некоторых это вообще производит странное впечатление, как, к примеру, у знаменитого Карла-Густава Юнга, который ухитрился десятилетиями «антропософствовать» мимо Штейнера, не замечая его. (Кажется, он упоминает о нём в одном письме, отделавшись высокомерно-небрежным замечанием.[106]) Но каждый, кому не чужда непредвзятость и кто хоть сколько-нибудь углублялся в тему, должен будет признать, что для современной мысли Штейнер продолжает оставаться абсолютной terra incognita, которую экспоненты так называемой scientifc community либо высокомерно замалчивают, либо позорнейшим образом опровергают, если, конечно, можно считать опровержением переписываемые из книг в книги клише – при полном незнании или непонимании материала. Один из образцов клише: утверждается, что описываемые Штейнером познания «высших миров» суть его фантазии и выдумки, не имеющие под собой никакой доказательной почвы. Утверждающие это даже не удосуживаются продумать последствия сказанного хотя бы на шаг вперёд, чтобы (в оптимальном варианте) осознать всю нелепость своих утверждений. Допустим, выдумать можно что угодно: один раз, десять раз, пусть даже сто и сотни, если не тысячи раз – в объёме трёхсот пятидесяти томов и соответственно более чем ста тысяч страниц. Чего нельзя выдумать, так это внутренней связи, связности, согласованности, сообразности, соотнесённости, контекста, синопсиса ВСЕГО, когда предполагаемые выдумки, скажем, двадцатого или тридцать девятого тома подтверждаются и дополняются, причём в совершенно различных топиках и контекстах, предполагаемыми выдумками тома сто двадцатого, двести тридцать девятого или, если угодно, триста сорок пятого, слагая в целом и в респективе целого отчётливые черты изумительно структурированного и согласованного единства. Короче, выдумать можно сотни и тысячи вещей, но не целостность и единство их СООТВЕТСТВИЙ, не говоря уже об их прямом выходе в ПРАКТИКУ, где они становятся КЛИНИКАМИ, АПТЕКАМИ или, скажем, КРЕСТЬЯНСКИМИ ХОЗЯЙСТВАМИ. Разве не ясно, что легче, практичнее, реальнее было бы здесь не ВООБРАЖАТЬ, а СООБРАЖАТЬ, то есть не выдумывать всё это, а ПРОДУМЫВАТЬ, потому что в противном случае выдумщику пришлось бы превзойти по сверхгениальности самого Господа Бога. – Другое клише: Штейнер заимствовал-де свои познания из