своего бессознательного, после чего проецировал-де их в объективное. Похоже, эта болтовня о бессознательном долго ещё будет морочить застрявшее в инфантилизме сознание. Взрослые, солидные, считающие себя нормальными люди всерьёз, без тени сомнения верят, что обладают, помимо прочих собственностей, ещё и – каждый в отдельности – своим собственным бессознательным, из которого в их сознании время от времени выныривают те или иные идеи, находки, догадки, озарения, изобретения и напасти. В этой бесстыжей конструкции сознания,[107] которое сначала фабрикует бессознательное, а потом подчиняет себя, невинное, его демоническим влияниям, поражает легкомыслие, с которым о «бессознательном» Штейнера судят люди, о которых сам Штейнер заметил однажды, что они болтают о всевозможных тайнах человеческого, «не имея даже представления о том, что происходит в их душевном мире, когда они сморкаются».[108]«Бессознательное» (правильно, по Штейнеру, «подсознательное») не может быть ни «моим», ни «твоим», как не может же быть ни «моим», ни «твоим» сознание; единственный собственник здесь – МИР как подвижный и постоянно сдвигаемый в нас ПОРОГ СОЗНАНИЯ в асимптотическом приближении к АБСОЛЮТНОМУ СОЗНАНИЮ. Если за разглагольствованиями о штейнеровском «бессознательном», к тому же ещё и проецируемом вовне, что-нибудь стоит, так это полное отсутствии сознания у самих разглагольствующих. Они просто не знают, о чём говорят. Они даже и не говорят, а через них говорится, или, если уж совсем точно, говорит: ЧЁРТ ЗНАЕТ КТО. (Предположив, что только чёрту под силу отличать сегодня злословок и соседок от – интеллектуалов.) Говоря не в бровь, а в оба глаза: у Штейнера нет бессознательного. Никто не понял этого острее и смятеннее, чем Эдуард фон Гартман, автор «Философии бессознательного», когда, читая штейнеровскую «Философию свободы», он обнаружил в ней своё бессознательное – КАК СОЗНАНИЕ. Понятно, что реакция могла (и может) быть только негативной. Люди с трудом выносят непонятное им в других людях; что их примиряет с этим, так это то, что непонятное в других непонятно и самим другим: если кто-то гениальный раздражает кого-то заурядного, то последнего успокаивает уже мысль о том, что гениальность гениального столь же непонятна гениальному, как заурядность заурядного заурядному. Совсем другое дело, когда непонятное зашкаливает в невозможное: когда кто-то непонятный другим (всем!) абсолютно понятен себе, а к тому же ещё понимает вещи, которые все считают непонятными – принципиально непонятными. Вот тут и начинаются инсинуации, потому что там, где отказывает понимание и са́мое время прийти к осознанию собственного ничтожества, воцаряются клевета и ложь. С этим – и уже напрямую – связано ещё одно, следующее, клише. Здесь научное и всякое прочее сообщество демонстрирует особенную упёртость. Тема, так и просящаяся в детектив. Требуется во что бы то ни стало доказать то, что заведомо считается само собой разумеющимся: неоригинальность, несамостоятельность штейнеровских познаний, их якобы тщательно скрываемую самим Штейнером укоренённость в традиции. Потому что, если беспредпосылочное познание действительно возможно и ЕСТЬ, всякое другое познание оказывается уже не познанием, а либо стоянием навытяжку перед «остановленными мгновениями» традиции, либо априорным самодурством рассудка. Что значит беспредпосылочное познание в смысле Штейнера, можно увидеть, к примеру, на следующем отрывке 1911 года:[109] «В каждом человеке узнаваем Христос! И если бы даже не было никаких Евангелий и никакой традиции, свидетельствующих о том, что Христос жил когда-то, – всё равно, познание человеческой природы открыло бы, что Христос живёт в человеке.» Нетрудно догадаться, что для институционализированного познания это скандал, и что Университет и Церковь сделают всё возможное и невозможное, чтобы устранить его. Исследования проводятся по методу прочёсывания текстов и напоминают, скорее, облавы, чем анализ. Эта, можно сказать, организованная и систематическая дискредитация началась ещё при жизни Штейнера и продолжается до сих пор (причём в несравненно более благоприятных условиях, если представить себе, насколько волшебный Google упростил работу учёных сизифов). Цель дискредитации – уместить Штейнера целиком в оккультной, теософской традиции, чтобы отрезать на такой лад его антропософию от его беспредпосылочной теории познания, его философии свободы и свести к нулю всю её уникальность. Главный аргумент: он-де не оглашает своих источников, представляя описания духовных миров как результат собственных исследований и собственного опыта. Берлинский историк и теолог Гельмут Цандер опубликовал в 2007 году два тома объёмом в почти 2000 страниц, на которых с привычно немецкой дотошностью ищутся источники штейнеровских познаний. Учёный источниковед, ни на секунду не сомневающийся в том, что о самостоятельном исследовании тут не может быть и речи, «растерянно стоит перед вопросом, где же лежат источники подобных скрупулёзных описаний».[110] Что поиск не просто граничит с идиотизмом, но есть идиотизм, причём настолько безупречный, что в нём буквально не к чему придраться, нетрудно убедиться на нескольких наугад выбранных примерах.[111] Так, в книге Штейнера «Очерк тайноведения» Цандер находит описание «духов огня» и комментирует это в следующем пассаже (S. 658): «Указания на источник, как обычно, отсутствуют, что и следовало ожидать ввиду позиционирования некоего „сверхчувственного созерцания“, но на память приходят рассказы или картинки рубежа веков, изображающие возникновение земли с молниями, которые придают жизнь ещё не твёрдой материи.» Нужно просто постараться представить себе это: незадолго до появления штейнеровского «Очерка тайноведения» (1910) повсюду в киосках и где-то ещё продаются брошюрки и открытки, описывающие и изображающие возникновение земли. Спустя столетие учёный историк и теолог находит в них (в киосках!) «источник» космогонических имагинаций книги, тщательно скрываемый автором. Интересно, что бы мы сказали, прочти мы у какого-нибудь историка физики следующее: «Для лучшего понимания теории Большого взрыва рекомендуется вспомнить петарды, взорванные будущими теоретиками в период их полового созревания»? Ещё один пример. Цандер находит у Штейнера понятие «страж порога» и, поскольку сам Штейнер упоминает в этой связи роман Бульвер-Литтона «Занони», комментирует случай следующим образом (S. 590): «Поскольку мотив стража порога в штейнеровском методе обучения восходил к Бульверу, не представлялось возможным, ввиду известности романа „Занони“ в оккультных кругах, замалчивать это, и тогда Штейнер выпутался из ситуации, признав уже в 1905 году, что „в романе Бульвера художественно описывается страж порога“.» Мы не поленимся представить себе ещё одну сценку из быта физиков: физики разговаривают об атомной бомбе, и кто-то упоминает вскользь о стихотворении, которое было написано, когда бомбы этой не было и в помине, но в котором встречается выражение «атомная бомба».[112] Потом появляется компетентный источниковед и разъясняет это следующим образом: «Поскольку параллель, благодаря усилиям литературоведов, получила известность, и атомные физики не могли уже скрывать свой плагиат, они выпутались из ситуации, признав, что позаимствовали манхэттенский проект из названного стихотворения.» И так на протяжении без малого 2000 страниц. Sancte Molière, ora pro nobis![113] Пресса (немецкая и швейцарская) сразу по появлении книги Цандера ликовала: наконец-то за дело взялся Университет и расставил все точки над i. Дотошный приват-доцент срезал-таки (совсем по-шукшински) несносного самозванца, показав, во-первых, что антропософия – это всего-навсего очередная социальная конструкция в контекстах породившей её эпохи, и во-вторых, что Штейнер никакой не ясновидец и исследователь духовных миров, а просто плагиатор, списывающий свои «высшие познания» у английских теософов и из английских романов.[114] Анекдотическая логика аргументов не должна заслонять серьёзность случая: объект атак и нападок выбран с безукоризненной точностью. Хотя опровергатели и подчёркивают невозможность ясновидческих познаний, а тем более в рациональной форме, нетрудно убедиться, что речь идёт у них исключительно и только о Штейнере. Находя штейнеровские «источники» у теософов, от Блаватской до Мида, они даже не утруждают себя вопросом, а откуда эти познания у самих теософов? Ведь и им надлежит, по логике источниковедения, быть списанными, чтобы не быть самостоятельными. У кого же? Ну, допустим, нашли бы ещё один ранний оригинал, а потом ещё и ещё один. Понятно, что каждый отсылал бы от себя к более ранним, чтобы не оказаться самому оригиналом per se. Вопрос: кто же этот ПЕРВОВЫДУМЩИК, выдумавший «духов огня» и «стражей порогов» до всяких киосков и открыток? Следовало бы, приличия ради, просто упомянуть проблему, чтобы отвести её затем привычным: «здесь не место…» или «в своё время мы вернёмся к этому». Но всё ясно до неприличия: речь идёт именно о Штейнере. Потому что если познания Штейнера действительно БЕСПРЕДПОСЫЛОЧНЫ и САМОСТОЯТЕЛЬНЫ, то это приговор Университету, как в своё время Университет был приговором Церкви. Знание, занявшее однажды место веры, оказалось псевдознанием, незнанием, ignoramus et ignorabimus, в конце концов всё той же верой, выгодно отличающейся от религиозной веры тем, что последняя больше говорила о чудесах, чем творила их, в то время как первая под маркой «научно-технического прогресса»