[166] «Мы можем воображением возноситься до небес или до самых отдалённых границ Вселенной; всё равно, мы ни на шаг не продвинемся за пределы самих себя и не постигнем никакого иного существования, кроме восприятий, возникающих в тесноте нашей головы.» Этот скандал Кант не устранил, а напротив, лишь усугубил, присвоив голове (её априорному содержимому) право из тесноты решать, что́ есть Вселенная и как она функционирует. Мышление, в полном согласии с каноном номинализма, сводится тут к пустым формам, извне заполняемым слепыми восприятиями. Это те же метки (marks, or notes) Гоббса, только возведённые в ранг трансцендентализма. В теории познания Штейнера мышление не формально, а содержательно. Чего мы не понимаем, так это того,[167] «что содержание действительности есть лишь зеркальное отображение содержания нашего духа и что извне мы воспринимаем лишь пустую форму». И дальше: «Убеждение должно пронизать все науки, что их содержание является исключительно только содержанием мысли и что они не состоят с восприятием ни в какой другой связи, кроме той, что в объекте восприятия они видят особую форму понятия.» Понятия, которым в кантовской критике познания предписано всегда быть обращёнными вниз, к миру чувственного, обращаются здесь на самих себя, не опираясь уже на костыли чувственных восприятий, а воспринимая себя в своей собственной содержательности. Это и есть антропософский опыт, гласящий, что «понятия, кроме своей соотнесённости с чувственными впечатлениями, могут жить ещё и собственной своей жизнью в душе.»[168] И если в кантианском акте познания понятия заполняются содержанием восприятий, то у Штейнера они как раз сами заполняют восприятия собственным содержанием, которое продуцируется мыслями, но принадлежит к вещам. Пример: когда мы берём любую из десяти аристотелевских или двенадцати кантовских категорий, по сути, любое понятие вообще, мы понимаем под ним пустую только-форму, которая в акте познания покрывает некое гетерогенное восприятие, считаемое нами её содержанием. Мы говорим, к примеру, «форма» или «движение», не мысля при этом ровным счётом ничего содержательного, потому что содержанием «формы» или «движения» может быть только нечто гетерогенно привнесённое в понятие из восприятий. «Форма» – это всегда форма «чего-то» («La forme n’est rien, mais rien n’est sans la forme», по формуле Дешана[169]), как и «движение» – всегда движение «чего-то», в очевидности каковых утверждений нетрудно убедиться, мысленно устранив всё, что оформлено и движется, и сохранив только сами понятия «форма» и «движение». Тут исчезает всякая содержательность и остаётся НИЧТО, которое мы в лучшем случае и, очевидно, чтобы не потерять философское лицо, продолжаем абстрактно и формально то ли улучшать, то ли ухудшать по принципу ignotum per ignotius (неизвестное через более неизвестное). Опыт Штейнера начинается с этого НИЧТО, которое он воспринимает как СОДЕРЖАНИЕ МЫШЛЕНИЯ и собственную жизнь самих понятий, где «форма», «движение» или любое другое понятие оказываются не пустыми абстрактными объёмами, а духовными СУЩЕСТВАМИ, называемыми в христианской традиции «Божественными Иерархиями» («форма» = Духи формы, Exusiai, Potentates, библейские Elohim; «движение» = Духи движения, Dynamis, Virtutes). Продолжая аналогию с религиозным и сравнивая этот опыт с кантовским, можно сказать: Бог в кантовской критике познания – это всё тот же старый fatus vocis, колеблемый голосом воздух схоластиков. Чтобы очистить совесть, Канту пришлось писать вторую Критику, в которой Бог хоть и перестаёт быть инвалидом познания, зато выступает как паразит этики.[170] Только однажды в трансцендентальной диалектике Кант касается запретного: в размышлениях о «трансцендентальной иллюзии», совращающей понятия рассудка покинуть сферу чувственных созерцаний и обратиться вверх к идеям разума, но это для него не больше, чем «софистическое искусство» и «фокусничество». Содержанием понятий может здесь быть только чувственный опыт; сами по себе они именно пусты и формальны. В духовной науке Штейнера понятия всегда содержательны, и то, что он называет «духовным миром», есть не что иное, как СОДЕРЖАНИЕ МЫШЛЕНИЯ, того самого, которое он МЫСЛИТ в «Философии свободы» как ТВОРЕНИЕ и которое он в «Теософии» СОЗЕРЦАЕТ.
Духовный мир, откуда мы рождаемся и куда мы умираем, есть, таким образом, не платоновская «занебесная область» (τόπος ὑπερουράνιος, см. «Федр» 247с) и не христианское небо, а ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ. Мышление, являющееся последним и высшим звеном природы и мира, – это исключительно человеческая способность, и эволюционный процесс, по завершении 22-го уровня геккелевской антропогонии, продолжается соответственно уже не в природе, а в сознании, целью которого является – об этом была уже речь выше – достижение СОВЕРШЕНСТВА, подобно тому как целью биологического развития является сотворение СОВЕРШЕННОГО ТЕЛА. Но если тело, как РОДОВОЕ понятие, продолжает даже в мультиплицированном виде оставаться одним для всех, то в случае сознания решает единственно и только фактор ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ. Так это сформулировано в обоих ключевых предложениях штейнеровской «Теософии»:[171] «Есть лишь один человеческий род» (понятие «человек») и: «В духовном отношении каждый человек есть сам по себе род», что означает: духовно существует столько же понятий «человек», сколько существует людей. Здесь и начинается зона невозможного: источник всяческих нелепостей и невменяемостей. Потому что невозможно, нелепо и невменяемо, если первый попавшийся или первая попавшаяся балда вообразит себя самым совершенным мировым процессом, а если он (или она) к тому же ещё окажется антропософом, то со ссылками на «доктора Штейнера». Мягко сказано: человек человеку рознь; рознь чаще всего растягивается до таких масштабов, что от иных homines sapientes ближе и легче дотянуться до тритонов, лягушек и летучих мышей, чем до «ближнего». Дряхлый языческо-христианский призрак души в теле (на каждое по одной, своей) продолжает и здесь играть роковую роль, внушая добрым малым, что и они, хоть и не дотягивают до рубрики «жизнь замечательных людей», не промах, а если присовокупить сюда и бенновскую «балканщину», где опция «бюргер» ничем не отличается от опции «человек», и где вместо: «все граждане равны» звучит: «все люди равны», то добрые малые и в самом деле думают, что они «равны»: не только перед законом, но «вообще». Противоядием от этой нелепой иллюзии остаётся старый гераклитовский принцип: «Один для меня – десять тысяч, если он наилучший» (Diels, 49).[172] Или удивительная реплика Гильдебранта о Дитрихе Бернском в «Нибелунгах» Фридриха Геббеля: «Die Kraf der Erde/Ward in zwei Hälfen unter uns verteilt,/Die eine kam auf all die Millionen,/ Die andre kam auf Dietrich ganz allein» (Сила земли была разделена между нами на две половины, одна досталась всем миллионам, другая одному Дитриху). Было бы заблуждением усмотреть здесь дань, отдаваемую ницшевско-карлейлевскому героизму и аристократизму, уже хотя бы потому, что речь идёт не о гордом и исполненном презрения противостоянии одиночек большинству, а о непрекращающемся созидании будущего в настоящем, чтобы большинству, всегда застрявшему в прошлом, было куда идти, даже если оно продолжает топтаться на месте… Нужно представить себе со всей доступной ясностью, что́ такое СОВЕРШЕННОЕ СОЗНАНИЕ (по аналогии с СОВЕРШЕННЫМ ТЕЛОМ), чтобы понять, о чём идёт речь. Совершенство тела – в сообразности, соразмерности, функциональном единстве составляющих его органов. Физиолог – физик тела, исследующий его явления, аналогично физику, исследующему явления природы. В самих явлениях, в свою очередь, мы различаем существенное и побочное. Среди множества факторов, составляющих некую вещь, мы выделяем те, отсутствие которых никак не влияет на вещь, далее те, отсутствие которых хоть и вызывает изменения в вещи, но не препятствует её существованию, и наконец те, без которых вещь просто перестаёт быть. Эти последние почти никогда не явлены в чистом, фильтрированном виде, но должны быть мысленно отсеяны и – увидены. Гёте называл их первофеноменами (Urphänomene), предпочитая это наименование римско-юридическому «закон». Первофеномен – не понятие и не идея, а факт, чистый самообъяснимый факт, который не мыслят, а видят, или, если мыслят, то – глазами. Канцлер фон Мюллер приводит слова Гёте после демонстрации одного цветового эксперимента:[173] «Это первофеномен, который не следует пытаться объяснять дальше. Сам Бог знает о нём не больше, чем я.» Очевидно, то же имеет в виду и Микеланджело, говоря (в 60-м сонете) о мраморе, к которому и высочайший гений не прибавит больше, чем он таит в избытке сам, и, наверное, об этом же и анекдот о Бахе, который однажды на вопрос одной дамы, трудно ли так хорошо играть на чембало, рассмеялся и сказал: «О нет, это совсем не трудно. Нужно просто в нужный момент нужным пальцем коснуться нужной клавиши.» Совершенство – всё равно, природных ли явлений или человеческого организма, – и есть первофеномен чистых самообъяснимых связей вещей в аспекте их сведённости к НЕОБХОДИМОМУ. Но ведь очевидно, что по сравнению с совершенством умного и интеллигентного тела сознание, в выборочной и приблизительной шкале его уровней развитости, от среднеобразовательного до высшеобразовательного и дальше, выглядит просто каким-то недоноском, надутым к тому же спесью и чванством. Это образец воинственной и агрессивной неполноценности, в особенности когда оно проштемпелёвано дипломами, титулами и отличиями. Совершенное сознание, в отличие от своих зародышевых форм, – это всё тот же первофеномен открывающегося в своём необходимом МИРА: Микеланджело и Бах, творящие уже не в камне и тоне, а во ВСЁМ и как ВСЁ. В философском плане это сознание отличается от всех прочи