И.С.) замыслил сотворить некое движущееся подобие вечности (αίώνος); устрояя небо, он вместе с тем творит для вечности (αίώνος), пребывающей в едином, вечный же (αιώνιον) образ, движущийся от числа к числу, который мы назвали временем (χρόνον). Ведь не было ни дней, ни ночей, ни месяцев, ни годов, пока не было рождено небо, но он уготовил для них возникновение лишь тогда, когда небо было устроено. Все это — части времени (χρόνου), а "было" и "будет" суть виды возникшего времени (χρόνου), и, перенося их на вечную (άΐδιον) сущность, мы незаметно для себя делаем ошибку. Ведь мы говорим об этой сущности, что она "была", "есть" и "будет", но, если рассудить правильно, ей подобает одно только "есть", между тем как "было" и "будет" приложимы лишь к возникновению, становящемуся во времени (έν χρόνω), ибо и то и другое суть движения. Но тому, что вечно (άέι) пребывает тождественным и неподвижным, не пристало становиться со временем (διά χρόνου) старше или моложе, либо стать таким когда-то, теперь или в будущем, либо вообще претерпевать что бы то ни было из того, чем возникновение наделило несущиеся и данные в ощущении вещи. Нет, все это — виды времени, подражающего вечности (χρόνου… αιώνα μιμ ουμόνου) и бегущего по кругу согласно законам числа… Итак, время (χρόνος) возникло вместе с небом, дабы, одновременно рожденные, они и распались бы одновременно, если наступит для них распад; первообразом же для времени послужила вечная (διαιωνίας) природа, чтобы оно уподобилось ей, насколько возможно. Ибо первообраз есть то, что пребывает целую вечность (πάντα αιώνα), между тем как отображение возникло, есть и будет в продолжение целокупного времени (τον άπαντα χρόνον). Такими были замысел и творение бога относительно рождения времени (χρόνου); и вот, чтобы время (χρόνος) родилось из разума и мысли бога, возникли Солнце, Луна и пять других светил, именуемых планетами, дабы определять и блюсти числа времени (άριθμών χρόνου)…» (пер. С. С. Аверинцева, курсив наш. — И.С.).
Выходит, разница между αιών и χρόνος заключается отнюдь не в том, что первое более длительно, чем второе. В цитированном месте специально отмечается, что оба они вечны, но только χρόνος подвижен и подвержен делению в отличие от неподвижного и неделимого αιών (что, в частности, выражается и в такой тонкости словоупотребления, как соотнесение αιών с прилагательным πας a χρόνος — с прилагательным άπας). Впрочем, последнее смело можем считать частным философским мнением Платона. Вряд ли в обычном греческом мировоззрении противопоставление именно в этом аспекте имело принципиальное значение.
Так в чем же специфика лексемы αιών? Возьмем на себя смелость выдвинуть следующий тезис. Интересующая нас специфика кроется в том оттенке значения термина, который словари передают как «period of existence», «lifetime», «one's life» (LSJ), «Leben(szeit)» (Фриск), «force vitale, vie» (Шантрен)[1108]. Иными словами, αιών — это не просто абстрактное время; оно обязательно соотнесено с какой-то жизнью, с каким-то существованием. Это время, так сказать, наполненное и существующее только в таком качестве.
В связи со сказанным представляется весьма значимым, что уже позже, в эпоху эллинизма, когда греки познакомились с восточным восприятием пространства и времени и когда переводилась с иврита Септуагинта, именно аналогом αιών был передан 'wlm[1109] — древнееврейский термин для обозначения мира, постигаемого во временном модусе, мира-времени, «мира как истории»[1110]. Такой перевод, представляющийся в общем-то не самым очевидным, породил очень серьезные импликации в духовной культуре последующего времени. Достаточно вспомнить хотя бы об «эонах» гностиков, которые по сути своей являются одновременно «веками» и мирами.
В какой-то степени αιών — это время на стыке с пространством. Это некое предвосхищение открытого значительно позже пространственно-временного континуума, причем с акцентом скорее на время, чем на пространство. Разовьем и дополним предложенную выше базовую метафору. Кαιρός (конкретный момент) — «время-точка» и тем самым время без измерений. χρόνος (временной промежуток) — «время-линия», одномерное время. Αιών (временной промежуток, соотнесенный с жизнью и ео ipso с пространством) очень удачно вписывается в этот ряд в качестве третьего (и последнего) недостающего звена. Это — «время-плоскость», двухмерное время, в котором в качестве второго измерения выступает соотнесенность с пространственным аспектом бытия.
Но если αιών — это, собственно говоря, не вечность, по крайней мере, не вечность в том понимании, какое в данный термин вкладываем мы, то где же она тогда, эта греческая вечность? Предложим на этот вопрос собственный ответ — в крайне гипотетической форме, поскольку ответ этот может показаться парадоксальным, даже провокационным. Мы считаем, что речь следует вести о греческой лексеме χάος. Во всяком случае, об одном из ее смысловых оттенков.
Оговорим сразу, что привычное нам значение слова «хаос» как «беспорядок, сумятица, неразбериха» отнюдь не является первичным. Древнегреческое χάος прозрачно и надежно этимологизируется от глагола χαίνω (χάσκω) «зевать, зиять». Χάος собственно говоря, это некая зияющая бездна. Среди коннотаций термина преобладают пространственные, но есть и временные; четкое различие между ними вообще вряд ли возможно однозначно провести в каждом конкретном случае — ввиду отмечавшегося выше переплетения пространственных и временных категорий в структурах эллинского сознания.
Известен источниковый пассаж, в котором chaos напрямую соотнесен с aion, причем в таком контексте, который позволяет понять сравнительную специфику обоих. Это место (Marc. Aur. IV. 3) весьма важно и информативно, хотя и представляет собой всего лишь достаточно краткую конструкцию: то χάος του εφ έκάτερα άπειρου αίώ voç (имеющийся русский перевод здесь скорее описателен — «зияет вечность, бесконечная в обе стороны»).
Что для нас важно в приведенном выражении? Для характеристики χάος специально потребовалось указать, что это αιών, но не просто αιών, не любой αιών, а именно αιών, бесконечный в обе стороны. Ведь выше отмечалось, что обычно αιών если и бесконечен, то бесконечен только в одну сторону — в будущее, в прошлом же он имеет свое начало. В этом отношении он ничуть не отличается от χρόνος.
Что же касается χάος то он, согласно греческим представлениям, был уже тогда, когда не появились еще ни αιών, ни χρόνος. Именно так в «Теогонии» Гесиода, где Хаос появляется уже в самой первой строке рассказа о зарождении Вселенной. Эта гесиодовская поэма для нашего анализа исключительно важна, поскольку в ней впервые в античной литературе указаны основные черты χάος. На них мы сейчас вкратце и остановимся, процитировав соответствующие строки.
Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом
Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный,
Сумрачный Тартар, в земных залегающий недрах глубоких,
И, между вечными всеми богами прекраснейший — Эрос…
Черная Ночь и угрюмый Эреб родились из Хаоса…
Если о Ночи и Эребе (мраке) expressis verbis сказано, что они «родились из Хаоса», то относительно Геи (Земли) и Тартара такого эксплицитного выражения нет, однако следует считать, что и они тоже порождения Хаоса (а откуда бы еще было им иначе взяться?). Хаос, эта зияющая бездна, существовал прежде всего остального в мире. Причем являлся, как видим, порождающей силой. Но он и после сотворения персонифицированных стихий не прекратил своего существования. Так, во время борьбы олимпийских богов с титанами «жаром ужасным объят был Хаос» (Hes. Theog. 700).
С момента появления Земли и позже рожденного ею Неба (Урана) Хаос в пространственном плане осмысляется Гесиодом как принадлежащий к нижней сфере универсума, ассоциируется (хотя и не отождествляется полностью) с «антинебом» — Тартаром. Характерен в данном отношении следующий пассаж:
Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке,
И от бесплодной пучины морской, и от звездного неба
Все залегают один за другим и концы и начала,
Страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут.
Бездна (chasma) великая. Тот, кто вошел бы туда чрез ворота,
Дна не достиг бы той бездны в течение целого года:
Ярые вихри своим дуновеньем его подхватили б,
Стали б швырять и туда и сюда…
Тут следует обратить внимание на целый ряд деталей. Во-первых, употребленная здесь лексема χάσμα, однокоренная с χάος несомненно, служит заменителем последнего (χάος не подошел бы в этой позиции по метрическим соображениям). Что же здесь сказано о Хаосе? Он, как видим, еще ниже Тартара (в нем «залегают концы и начала», помимо прочего, также и от Тартара), а также и глубже Тартара. Причем намного глубже: чуть выше (Hes. Орр. 720 sqq.) сказано, что от поверхности земли до Тартара медная наковальня будет лететь ровно столько же, сколько от неба до земли — девять дней и девять ночей, — а дна Хаоса не достигнуть «в течение целого года».
Далее, об этих самых «концах и началах» всех вещей (πηγαΐ καί πείρα τα, буквально «источники и пределы»). Они коренятся именно в бездне Хаоса, что лишний раз подчеркивает его как «изначальность», так и «конечность» относительно остальной Вселенной. Наконец, Хаос — благодаря своему самому нижнему положению — мрачен. Это отмечено и в другом месте поэмы (Hes. Theog. 814), где Хаос назван «темным» (ζοφερός).
Как видим, первоначало и конец всего для Гесиода (а его космогонические и теогонические воззрения для повседневного мышления эллинов последующих эпох долго еще были классическими и не подвергались сомнению) — мрачная, предвечная бездна Хаоса, которая порождает из себя стройный, гармоничный Космос во всем его разнообразии, безжизненная пустота, дающая начало жизни и истории. Но и поглощающая ее — то самое державинское «жерло», которым «всё пожрется»…