Напомним, что «варварами» (то есть «невнятно говорящими») эллины называли все окружавшие их негреческие этносы, всех иноплеменников, будь то египтяне или фракийцы, персы или скифы. Изначально слово «варвар» не несло в себе уничижительного оттенка, но после Греко-персидских войн ситуация изменилась. Одержав победу над грандиозной Персидской державой, воплощавшей в себе объединенную мощь народов Востока, граждане греческих полисов, испытывая во многом вполне оправданную гордость, начали считать «варваров» людьми принципиально «второго сорта», чуждыми свободе и культуре, от рождения обреченными на рабство. Вся мировая история постепенно стала восприниматься сквозь призму дихотомии «светлого» эллинского и «темного» варварского миров, якобы извечной борьбы между ними. Дань подобному подходу отдал — в самых первых главах своего труда — и Геродот. Однако в целом декларирование превосходства греков над всем остальным человечеством осталось этому историку совершенно чуждым. Он тонко подмечает (и порой, кажется, не без удовольствия) многочисленные достоинства «варварских» народов: вековую мудрость египтян, воинскую доблесть и благородство персов, свободолюбие скифов… Впоследствии более «ангажированные» древнегреческие авторы (например, Плутарх) даже презрительно называли за это Геродота «филоварваром». Но у нас-то как раз эта черта геродотовского повествования — уважительное отношение ко всем народам, отказ от деления их на «высшие» и «низшие» — вызывает особенную симпатию и понимание.
Около 444–443 гг. до н. э. афиняне по инициативе Перикла предприняли неординарную, новаторскую внешнеполитическую акцию: в Южной Италии под их эгидой была основана колония Фурии, в которую выслали контингенты поселенцев многие греческие полисы. Фактически осуществлялось одно из первых в истории Эллады общегреческих колонизационных мероприятий. В основании Фурий с энтузиазмом принял участие ряд интеллектуалов из «кружка Перикла»: философ Протагор Абдерский написал для новой колонии свод законов, архитектор Гипподам Милетский составил регулярный план города. От начинания, всколыхнувшего, следует думать, всю Грецию, не остался в стороне и Геродот. Он выехал с колонистами в Фурии и поселился там, приняв гражданство этого полиса. Кстати, это была для него хорошая возможность обрести статус полноправного гражданина, который, как мы помним, он утратил, бежав из родного Галикарнасса.
О дальнейшей судьбе Геродота практически ничего неизвестно. В Фуриях, скорее всего, он дописывал свой исторический труд. Интересно, что некоторые списки «Истории» начинаются словами «Геродот из Галикарнасса собрал и записал…», а некоторые, соответственно, словами «Геродот из Фурий собрал и записал…». Не исключено, что историк так до конца и не определился, считать или не считать себя фурийцем, тем более что в Фуриях было неспокойно: практически сразу после их основания контингенты жителей, прибывших из различных полисов, развязали ожесточенную междоусобную борьбу (возможно, этого и следовало ожидать). Трудно сказать даже, прожил ли Геродот на своей новой родине вплоть до кончины. Высказывалось предположение, что в конечном счете он все-таки возвратился в Афины, но прямых подтверждений источников этому нет.
Умер Геродот около 425 г. до н. э., то есть уже в годы Пелопоннесской войны — многолетнего кровопролитного конфликта (431–404 гг. до н. э.) между Афинами и Спартой, в который оказался втянутым едва ли не весь греческий мир. Ему уже не довелось увидеть ослабление Эллады, крушение афинского могущества, переход греческих полисов Малой Азии (в том числе и Галикарнасса) обратно под власть персов… Историк застал Грецию на ее высшем подъеме, и его труд стал вдохновенным гимном победам и свершениям эллинов. Судя по всему, труд этот так и не был полностью завершен, окончательно отделан; во всяком случае, он обрывается едва ли не на полу-фразе (на событиях 479–478 гг. до н. э.). Скорее всего, «История» была опубликована посмертно, в том виде, в каком ее оставил автор.
Наследник Одиссея. Итак, историческое повествование Геродота развертывается как бы на грани эллинского и варварского миров, в многочисленных точках их соприкосновения. Основной темой труда, как упоминалось выше, являются Греко-персидские войны, однако рассказ о них дается в широчайшем историко-географическом контексте. «История» начинается с изложения обстоятельств возникновения Персидской державы Ахеменидов и ее территориального роста; при этом автор, рассказывая о присоединении к владениям персов той или иной новой страны (Лидии, Мидии, Вавилонии, Египта и др.), всякий раз дает подробный экскурс о географическом положении, природных условиях, населении и предшествующей истории этих стран. Затем Геродот переходит собственно к перипетиям греко-персидских столкновений (Ионийское восстание 500–493 гг. до н. э., сражение при Марафоне 490 г. до н. э., поход Ксеркса на Грецию 480–479 гг. до н. э.), параллельно сообщая о важнейших событиях внутриполитической истории греческих полисов (Афин, Спарты и др.). Композиция произведения, таким образом, в высшей степени сложна и непрямолинейна, порой производит даже хаотичное впечатление; связное повествование очень часто прерывается отступлениями самого различного рода. Многие из этих отступлений имеют новеллистический и даже анекдотический характер, основываясь на фольклорных сюжетах.
Впрочем, вряд ли имеет смысл подробно пересказывать содержание «Истории» Геродота: книгу может взять сам читатель и, так сказать, из первых рук узнать обо всех событиях, о которых рассказывается в трактате. Важнее, как нам представляется, остановиться даже не на том, что пишет «отец истории», а на том, как он это делает. И можем без преувеличения сказать, что Геродот — увлекательнейшее чтение, какое только можно себе представить. Погрузившись однажды в тот пестрый, красочный мир, который он развертывает перед нами, подобно восточному ковру, мы всецело подпадаем под его обаяние, и приходится совершать даже некоторое усилие, чтобы оторваться от этого манящего миража.
Вот, например, самое начало труда. Сказав несколько слов об истории старинного противостояния эллинов и варваров, автор переходит к изложению истории Лидийского царства в Малой Азии, главного партнера греческих полисов на Востоке до персидского нашествия[338]. Вначале все выглядит сухо и статично: Геродот называет имена царей, подсчитывает поколения и годы — как составитель какой-нибудь древневосточной хроники. Но уже очень быстро стиль изложения резко меняется: на смену потоку чистой информации приходит самая настоящая сказка.
Лидийский царь Кандавл, пишет историк, был так влюблен в свою жену, что однажды совершил непристойный и необдуманный поступок — показал ее обнаженной своему телохранителю Гигесу. Женщина была, конечно, страшно оскорблена и задумала отомстить мужу. Орудием мести она избрала того же Гигеса, убедив его совершить переворот, убить Кандавла, самому захватить престол и жениться на ней. Телохранитель привел план в исполнение. Так Гигес стал царем и основателем династии Мермнадов (последним представителем этой династии, кстати, был знаменитый Крез, славившийся богатством и тоже ставший одним из персонажей труда Геродота[339]).
Что перед нами — сказки «Тысячи и одной ночи»? Но нет, до создания этих сказок под знойным солнцем далекой Аравии пройдут еще века и века. Во всяком случае, не оставляет ощущение, что повествование Геродота меньше всего похоже на исторический труд в привычном для нас понимании. Характерно, что в произведении крупнейшего из историков следующего за Геродотом поколения — афинянина Фукидида — ничего подобного мы не найдем. Фукидид подчеркнуто деловит, сдержан, недоверчив по отношению к любым подробностям легендарного или фольклорного характера. Именно его специалисты считают самым выдающимся, не имеющим себе равных мастером античной историографии. Но, признаемся, Геродот читается все-таки с гораздо большим интересом. И горизонты перед своей аудиторией он открывает значительно более широкие. У него еще не утрачен интерес к сочной, полнокровной детали, вне зависимости от ее правдоподобия.
Можно, конечно, сказать, что Геродот некритично относится к оказавшемуся в его распоряжении материалу, не склонен отделять истину от досужих побасенок. Но вряд ли стоит порицать его за это. Дело в том, что галикарнасский историк выработал специфическую, вполне сознательную позицию, которую он сам излагает следующим образом: «Что до меня, то мой долг передавать все, что рассказывают, но, конечно, верить всему я не обязан. И этому правилу я буду следовать во всем моем историческом труде»[340].
Итак, ключевой принцип Геродота — открытость для любой информации. И, между прочим, это представляется едва ли не более плодотворным, чем подход Фукидида — просеивать все данные через сито критики и оставлять только те, которые выглядят заведомо достоверными. Ведь это на самом деле слишком уж субъективный критерий. Ведь то, что казалось вполне достоверным древнегреческому историку, подчас может вызвать лишь скептическую усмешку у исследователя наших дней, и наоборот. Взгляды Геродота и в этом отношении оказываются шире.
Не будем забывать еще и вот о каком обстоятельстве. Геродот, работая над своим историческим трудом, почти не имел предшественников и вынужден был идти непроторенными путями. Традиция историописания в Элладе только-только начинала складываться (в лице логографов), а составление хроник, анналов в греческих полисах, как мы видели, не привилось. Уже гораздо легче было античным историкам следующих эпох. Они имели возможность черпать информацию друг у друга, ссылаться на сформировавшуюся письменную традицию, создавать такой могучий инструмент работы, как научный аппарат. Ссылками на произведения предшественников переполнены сочинения авторов, работавших в историческом жанре на протяжении эллинистической и римской эпох: Полибия, Диодора Сицилийского, Тита Ливия и многих других. А на кого было ссылаться Геродоту? До него никто не писал о Греко-персидских войнах (во всяком случае, с такой степенью фундаментальности и детальности). Сам историк тоже не являлся непосредственным очевидцем описанных им событий: вспомним, что в момент изгнания персов из Эллады он был еще ребенком. В результате, собирая необходимые сведения, ему приходилось, объезжая города и страны, в буквальном смысле слова «снимать показания» со свидетелей происшедшего. Он действовал как самый настоящий следователь (впрочем, как мы видели выше, само слово «история» изначально обозначало как раз что-то вроде «следствия»). Когда же речь идет о событиях более древних, свидетелей которых заведомо невозможно было найти, Геродот опирался на богатейшую устную традицию. То тут, то там он внимательно слушал (и, наверное, записывал) то, что предлагали ему местные жители, — рассказы о прошлом, легенды, анекдоты, сказки… И сохранил всё это для нас — пусть не без некоторого сумбура.