Кαιρός часто относится к сложным ситуациям (обычно военного характера), когда возникает необходимость принятия ответственного решения, от которого будет серьезно зависеть дальнейший ход событий. Причем нередко перед субъектом принятия решения стоит альтернатива. Кир может начать войну с массагетами, а может и отказаться от нее, как советует ему Томирида (I. 206); он выбирает первое, и это самым фатальным образом сказывается на его судьбе. Греки могут принять предложение скифов, разрушить мост через Дунай и оставить войско Дария погибать в степях Северного Причерноморья, а могут и не делать этого (IV. 139); они выбирают второе, что тоже приводит к самым глобальным последствиям — Греко-персидским войнам. Афиняне могут послать военную помощь ионийцу Аристагору, а могут и не посылать (V. 97); они выбирают первое, и результаты хорошо известны: удар Ахеменидов с тех пор наносился в первую очередь по Афинам. Те же афиняне могут принять морскую программу Фемистокла, а могут и не принимать (VII. 144); они выбирают первое, и в итоге их флот оказывается сильнейшим в Греции, вносит главный вклад в разгром Ксеркса, а впоследствии позволяет им создать морской союз — главную реальность новой эпохи (об этой реальности у Геродота прямо не упоминается, но современники историка, читатели/слушатели его труда, конечно, никогда о ней не забывали). Спартанцы могут выступить на помощь афинянам, а могут и не выступить (VIII. 144); они выбирают первое, что оканчивается Платейской битвой и полным изгнанием персов из Балканской Греции. Во всех перечисленных ситуациях у Геродота появляется термин καιρός и это, надо полагать, не случайно. Мы даже рискнули бы сказать, что в καιρός есть что-то от «точки бифуркации», но опасаемся, что это будет уже слишком смело.
Всего-навсего 13 раз встречается καιρός (вместе с дериватами) в «Истории», но два из этих случаев приходятся на рассказ о Саламинском сражении. А этот рассказ, как уже было справедливо отмечено[489], представляет собой подлинную кульминацию труда Геродота, «вершину» характерной для него фронтонной композиции. Другое необычное накопление выражений с καιρός (два раза в одной главе), как мы уже отметили выше, имеет место в «скифском логосе», тоже весьма важном как для повествования «отца истории», так и для реального хода событий. В скифском походе персов как бы завязывался узел Греко-персидских войн; в нем вместе появились на сцене главные герои первого этапа этого вооруженного конфликта, люди, чьи пути впоследствии столь радикальным образом разошлись, — Дарий, Гистией и Мильтиад. Упомянем, кстати, что «скифский логос» с его необычной частотой лексемы καιρός при этом чрезвычайно беден на лексему χρόνος (о чем еще будет сказано ниже). Не возьмемся категорично судить, значит ли это что-нибудь и нет ли тут какого-либо скрытого противопоставления.
Переходим, наконец, к термину αιών, который у Геродота совсем редок — всего пять употреблений. Первое из них обнаруживаем в эпизоде встречи Креза и Солона (этот не очень пространный пассаж вообще чрезвычайно насыщен временной терминологией, в нем есть и χρόνος и καιρός). В беседе о счастье человеческом афинский мудрец говорит своему лидийскому гостеприимцу, что не может назвать его счастливым, «пока я не узнаю, что ты достойно окончил свой век (τόν αιώνα)» (Herod. I. 32).
Следующее место, где встречается αιών, — письмо египетского фараона Амасиса тирану Самоса Поликрату (Herod. III. 40), которое, естественно, представляет собой литературную фикцию. Амасис насторожен тем, что его корреспонденту во всем сопутствует счастье, считает это дурным предзнаменованием. Он пишет: «А я хочу, чтобы и мне самому, и тем, кто мне небезразличен, как-нибудь было дано в одних делах достигать успеха, в других же — терпеть неудачу, и чтобы таким образом я проводил свой век (τον αιώνα) в переменах; это лучше, чем во всем преуспевать».
В дальнейшем αιών начинает появляться только уже ближе к концу труда Геродота. Персидский вельможа Артабан говорит Ксерксу: «…Α бог, дав ему (человеку. — И.С.) вкусить сладкое время жизни (γλυκύν… τον αιώνα), оказывается по отношению к нему завистливым» (Herod. VII. 46). Весь этот очень пессимистический пассаж в высшей степени созвучен и словам Солона перед Крезом, и словам Амасиса перед Поликратом; в нем также звучит идея «зависти богов» — одна из ключевых для религиозного мировоззрения «отца истории».
Два последних упоминания αιών у Геродота — оба в практически аналогичном контексте — содержатся в рассказе о сухопутной кампании 479 г. до н. э. Военачальник фокидян Гармокид говорит своим воинам: «Ведь лучше окончить свой век (τον αιώνα), свершив что-нибудь и обороняясь, чем позволить себя погубить позорнейшей гибелью» (Herod. IX. 17). Чуть ниже (IX. 27) точно такую же конструкцию встречаем в речи афинян, полной прославления подвигов их предков и в этом отношении чрезвычайно напоминающей т. н. эпитафии (надгробные речи) — жанр, типичный для афинской риторической традиции[490]. В перечне великих дел прошлого говорится, в частности, следующее: «Мы утверждаем, что, когда аргосцы двинулись с Полиником на Фивы[491] и, окончив свой век (τον αιώνα), лежали непогребенными, мы пошли войной на кадмейцев, отобрали тела и похоронили их в нашей стране, в Элевсине».
Можно ли на основании столь скудной информации (всего несколько пассажей) делать какие-то ответственные выводы о семантике αιών в геродотовской «Истории»? Как нам представляется, все-таки можно. И прежде всего сразу бросается в глаза, что, хотя под αιών во всех разобранных случаях подразумевается определенный промежуток времени, данная лексема нигде не обозначает «абстрактного» и «нейтрального» времени, времени, взятого «само по себе», как χρόνος. Αιών — это всегда время чьей-либо жизни, время, неразрывно связанное, слитое с жизнью, с ее событиями. Это — время «наполненное», как мы и отмечали выше в связи с термином αιών как таковым.
Если χρόνος более или менее равномерно распределен по всему тексту труда «отца истории» (об отклонениях от этого равномерного распределения см. ниже), если καιρός кульминирует в рассказах о скифском походе и о Саламинском сражении, то кульминация αιών (два случая из пяти), как видим, приходится на повествование о Платейской битве, точнее, о ее преддверии. Похоже, в этом тоже есть определенный скрытый смысл. По мере приближения к делу при Платеях напряженность в труде нарастает, читатель подводится к мысли о ключевом, судьбоносном значении надвигающихся событий. Если Саламин — это некий καιρός, важный момент, который был в высшей степени удачно использован Фемистоклом, то у Платей решается сама судьба, сама жизнь Эллады и эллинов, их αιών, который может бесславно окончиться, как бесславно окончился αιών Креза и Поликрата, но может и славно продолжиться. Время именно на данном отрезке «Истории» становится наименее абстрактным, наиболее «наполненным», пересекающимся с пространством, и на этом пересечении происходит столкновение двух миров — эллинского и «варварского».
Возможно, не лишен некоторого значения и тот факт, что из пяти употреблений αιών в геродотовском труде ни одно не находится в авторской речи. Во всех случаях без исключения лексема вложена в уста кому-либо из действующих лиц: три раза она приписана грекам, два раза — «варварам». Сказанное ни в коем случае не означает, что Геродот, не используя в высказываниях от своего лица термин αιών, стремится как бы отстраниться от него; напротив, как нам представляется, он хочет таким образом погрузить αιών в самую глубину конкретных жизненных ситуаций. Кстати, небезынтересно, что все без исключения пассажи, где встречается αιών у Геродота, являют собой увещевания.
Если еще немного углубиться в этот вопрос и рассмотреть его с точки зрения системы «субъект речевого воздействия — объект речевого воздействия», то картина вырисуется следующая. Из пяти пассажей с αιών два обращены эллинами к эллинам, один — эллином к варвару (Солоном к Крезу), один — варваром к эллину (Амасисом к Поликрату) и один — варваром к варвару (Артабаном к Ксерксу). Таким образом, αιών оказывается тесно связан с межцивилизационной коммуникацией, «диалогом культур». Как известно, тенденция к такому диалогу у Геродота и в целом гораздо сильнее, нежели у любого другого древнегреческого автора классической эпохи (впоследствии эту «цивилизационную диалогичность» автора «Истории» часто понимали как пресловутый «филоварваризм» — ср., например, «О злокозненности Геродота» Плутарха). Αιών в подобном контексте оказывается своего рода пограничным термином, лексической «контактной зоной».
Итак, смело можно утверждать, что у Геродота καιρός χρόνος и αιών выстраиваются в целостную систему, взаимодополняют друг друга. Материал интересующего нас здесь автора вполне подтвердил выдвинутую в начале главы рабочую гипотезу о соотношении трех категорий или «трех ликов» времени — «времени-точки», «времени-линии» и «времени-плоскости», как мы их условно назвали. Перед нами, очевидно, одна из базовых структур древнегреческого сознания. Разумеется, предлагаемый тезис настоятельно нуждается в проверке на материале других авторов. Такая проверка, которая предоставит в наше распоряжение необходимые сравнительные данные, конечно, не может быть осуществлена в рамках данной работы и представляется делом будущего. В качестве первого и наиболее подходящего «кандидата» на сравнение с Геродотом по развернутым здесь параметрам выступает, само собой, Фукидид[492].
Наконец, обратим внимание на уже отмечавшееся выше обстоятельство — решительное преобладание у Геродота «линейного» времени (χρόνος) над «точечным» (καιρός) и «плоскостным» (αιών). Если это обстоятельство вообще что-нибудь означает (а в этом у нас пока нет полной уверенности), то оно может означать только следующее. Хρόνος как становится вполне ясным из приводившихся его словоупотреблений, — это, помимо прочего, еще и время движущееся. А интерес «отца истории» очевидным образом прикован именно к движению времени, к происходящим во времени процессам