А теперь вернемся к вопросу о причинах появления явно греческих элементов в рассказах египетских жрецов, как они представлены в труде «отца истории». Объяснение Хайделя, согласно которому египтяне вообще не имеют отношения к этим рассказам, как мы видели выше, неудовлетворительно. Может быть, следует допустить, что Геродот сам привнес в повествование о Египте детали такого рода, — например, с целью сделать повествование более понятным и занятным для читателей (точнее, слушателей)? Вряд ли. Скорее всего, историк и в египетском логосе, как и в прочих частях своего произведения, не отступил от своего базового принципа (VII. 152) λέγειν τά λεγόμενο — добросовестно передавать ту информацию, которую он получал[537]. В таком случае выходит, что уже беседовавшие с ним жрецы насыщали свои рассказы эллинскими реалиями.
Могло ли это быть? Насколько можно судить, вполне могло и даже должно было. А. Ллойд справедливо замечает, что греки, вступив в тесное общение с египтянами, привнесли в их историческую память свою собственную струю, и те ее восприняли[538].
Остановимся на этой проблематике подробнее. Контакты греков с Египтом, имевшие место еще во II тыс. до н. э., но затем прервавшиеся, с новой силой возобновились в VII в. до н. э., с приходом к власти Сансской династии[539]. Уже ее основатель Псамметих I активно привлекал на свою службу эллинских наемников. Эти первые представители греческого мира, оказавшиеся после длительной паузы в долине Нила, были зачарованы необычностью новых для них мест, грандиозностью памятников. Ярким свидетельством их восхищенного удивления является уникальная серия надписей[540], вырезанных на ноге колоссальной статуи Рамсеса II в Абу-Симбеле группой воинов-эллинов, которые участвовали в одном из походов фараона Псамметиха II. Перед нами — не что иное, как имена выходцев из различных полисов: Архонт, Пелек, Элесибий, Телеф, Пифон и др. Это типично «туристическая» психология, столь понятная нам, людям XX–XXI веков: «увековечить» свое присутствие, оставить «автограф» на экзотической достопримечательности.
Разумеется, греческих воинов еще нельзя назвать туристами в собственном смысле слова. Но вслед за солдатами и торговцами в Египте появились и самые настоящие туристы из Эллады. Впрочем, чтобы избежать слишком современного слова, будем лучше называть их паломниками. По этому поводу Геродот, в частности, пишет (III. 139):
«Когда Камбис, сын Кира, отправился в египетский поход, много эллинов также прибыло в Египет. Одни приехали, вероятно, для торговли, другие — как участники похода, а третьи, наконец, просто хотели посмотреть страну (оί δέ τινες καί αυτής τής χώρης θεηταί)».
Этот бескорыстный интерес к чужой стране, вызванный чистой любознательностью, — в высшей степени характерный признак античного греческого менталитета. Проявился он на самом деле еще задолго до похода Камбиса. Не случайно сохранились предания о пребывании в Египте ряда выдающихся деятелей интеллектуальной культуры эллинского мира: Фалеса, Солона[541], Пифагора[542], Гекатея и др. В этом ряду стоит и Геродот.
Египет стал в глазах греков сокровищницей вековой мудрости и, что интересно, какой-то особо обостренной исторической памяти. Еще в IV в. до н. э. Платон в диалоге «Тимей» вкладывает в уста египетского жреца (опять египетского жреца!) следующие знаменитые слова, обращенные к Солону: «Ах, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!.. Все вы юны умом, ибо умы ваши не сохраняют в себе никакого предания, искони переходившего из рода в род, и никакого учения, поседевшего от времени» (Plat. Tim. 22b)[543]. Представление в некотором роде превратное, поскольку, что бы там ни говорили, историческая наука родилась не в Египте и вообще не где-нибудь на Востоке, а именно в Греции. Однако, как бы то ни было, пиетет к египетским древностям сохранялся, и вполне понятно, что историков властно тянуло в долину Нила. Кстати, уже одно это могло бы служить достаточным основанием для египетского путешествия Геродота, по вопросу о целях которого немало сломано копий.
Образованные греки, прибывавшие в Египет с не-прагматичными целями (да, полагаем, и «деловые люди» тоже) самым активным образом осматривали сохранившиеся в регионе памятники. Разумеется, им нужны были пояснения со стороны местных жителей. И такие пояснения не заставили себя долго ждать, поскольку, по известному закону экономики, спрос рождает предложение. Едва ли не во всех святилищах, где можно было ожидать паломников из Эллады, появились своеобразные гиды, которые показывали им святыни и в меру своих сил рассказывали о них и о Египте в целом. А поскольку светских экскурсбюро, разумеется, в ту эпоху не было, то более чем естественно предположить, что роль таких гидов выполняли лица из жреческого персонала египетских храмов. Так в наше время гражданам, совершающим паломничества в действующие монастыри, показывают тамошние достопримечательности монахи — члены духовенства, то есть, в античном понимании, того же жречества.
Вот они, эти геродотовские жрецы! На наш взгляд, не может быть и речи о том, чтобы это были представители высшего жречества. Египетское святилище было обширным сакральным комплексом с разветвленным персоналом, в котором в любой данный момент нашлись бы люди, готовые (несомненно, за плату) провести «экскурсию» для любопытствующих чужеземцев.
Эту устоявшуюся точку зрения о не самом высоком ранге жрецов, с которыми общался Геродот, пытается опровергнуть А. Ллойд[544]. Он считает, что ранг их был весьма высок. Почему же тогда они делали грубые ошибки в изложении египетского прошлого, перенасыщали свои рассказы анекдотами и пр.? Исследователь отвечает: а почему, мы, собственно, ждем от жрецов, даже высокопоставленных, какого-то особенно хорошего знания истории собственной страны? Такое знание никоим образом не входило в круг их обязанностей, заключавшихся совсем в ином. Разумеется, в Египте вполне могли появляться и ученые жрецы, но они были таковыми не потому, что это им предписывал их сан, а по каким-то собственным личным склонностям. В любом случае они являлись скорее исключениями, чем нормой.
Замечание остроумное и, насколько можно судить, верное. Тем не менее нам все же трудно представить, что в тех же Фивах или Мемфисе верховные жрецы снисходили до исполнения обязанностей гида. Хау и Уэллс[545] приводят в данной связи ироническое замечание Масперо: это все равно как если бы в наши дни туриста, осматривающего Нотр-Дам, водил по нему сам архиепископ Парижский. Действительно, представить это трудно, практически невозможно. В подобной роли несравненно естественнее смотрелся бы представитель рядового духовенства, кто-нибудь из соборных кюре.
Правда, еще не факт, что Геродот побывал в Египте в качестве рядового туриста. Проблема упирается в полную неясность хронологии его египетской поездки. В частности, очень интересно бы знать, посетил ли «отец истории» долину Нила до или после того, как афинское народное собрание вручило ему огромную сумму в 10 талантов (Plut. Мог. 862b)[546]. В каждом из этих случаев отношение к нему было бы, конечно, не одним и тем же. Этот вопрос требует специального исследования, а останавливаться на нем в рамках данной главы нет никакой возможности.
Как бы то ни было, если Геродот эпизодически и вступал в контакты с высшими священнослужителями, эпизоды такого рода не могли быть слишком частыми. Сам историк, как мы видели, упоминает только об одном — в Саисе (II. 28). Во всех остальных случаях он называет своих собеседников просто жрецами, и, видимо, то были жрецы рядовые.
О характере и уровне рассказов этих жрецов-гидов вполне можно судить по деятельности их нынешних собратьев, идет ли речь о светском туризме или о религиозных паломничествах (в древности эти две категории, естественно, не отделялись друг от друга, тем более не противопоставлялись друг другу). Для работы как тех, так и других характерны, в сущности, одни и те же принципы, обусловливавшиеся целевой направленностью их рассказов на конкретную аудиторию, как правило, не очень взыскательную в плане истинности сообщаемого. По большому счету, экскурсовод дает своим экскурсантам ту информацию, какую они хотят получить. А они хотят, прежде всего, чтобы было «поинтереснее». К тому же одноразовый характер общения гида со слушателями располагает к определенной безответственности.
В результате речь экскурсовода всегда переполнена новеллистическими и даже анекдотическими компонентами, домыслами и прямыми вымыслами[547]. Любой демонстрируемый памятник дает почву для самых разнообразных фантазий. Приведем несколько чрезвычайно показательных примеров из того же египетского логоса Геродота.
В Сансе жрецы показывали «отцу истории» некие деревянные статуи женщин, у которых отсутствовали руки (II. 130–131). При этом было рассказано, будто бы скульптуры изображают служанок фараона Микерина, которым руки были отрублены по приказу его жены. Типичный «этиологический» рассказ гида! Геродот по этому поводу резонно замечает: «Всё это, впрочем, как мне думается, пустая болтовня, особенно же — история с руками статуй. Ведь я сам видел, что руки у статуй отвалились от времени и еще при мне лежали тут же у ног».
В данном случае всё было, как говорится, слишком уж шито белыми нитками. Могли, однако, случаться ситуации и не столь очевидные, когда расшифровать выдумку жреца-экскурсовода с ходу было невозможно. Один из рассказов о фараоне Сесострисе (II. 107) повествует о том, как ему удалось спастись из подожженного дома, положив двух своих сыновей в качестве моста над огнем и перейдя по их телам. Весьма убедителен комментарий Г. А. Стратановского к данному месту: Геродоту, очевидно, показывали рельеф, на котором царь попирал распростертого на земле врага, и таким своеобразным способом интерпретировали изображение