ен со всей родней, его супруга получила от царя право спасти от казни по своему выбору кого-либо из родственников, но только одного. Ко всеобщему удивлению, женщина выбирает не мужа и не сына, а брата, аргументируя свое решение так: «Супруг для меня, быть может, найдется (если божеству угодно) и другой, будут и другие дети, если этих потеряю. Но брата уже больше не будет, так как отца и матери у меня уже нет в живых».
Однако перейдем к другим геродотовским героиням, которых упоминает Дж. Маринкола. Остановимся для начала на Феретиме. Совершенно непонятно, по каким причинам исследователь относит ее к «варварским» женщинам. Феретима была женой киренского царя Батта III и матерью его преемника Аркесилая III. Геродот (IV. 162 sqq.; IV. 200 sqq.) достаточно подробно рассказывает о некоторых перипетиях ее судьбы. В начале правления ее сына (который фактически пытался реорганизовать свою власть из легитимной монархии в тиранию)[590] в Кирене произошла смута; Аркесилай и Феретима вынуждены были бежать из полиса. Феретима, прибыв в Саламин Кипрский, упорно пыталась добиться от тамошнего правителя военной поддержки[591].
Когда Аркесилаю удалось вернуться к власти, «его мать Феретима занимала в Кирене почетное положение… и, между прочим, заседала даже в совете», — не без удивления пишет Геродот (IV. 165). Но вскоре киренский царь-тиран был убит жителями соседнего города Барки. За это Феретима совершила страшную месть, призвав на помощь Арианда — персидского сатрапа Египта. При его содействии Барка была захвачена, виновники убийства Аркесилая подвергнуты его матерью мучительной казни, а остальные жители города проданы в рабство.
«Отец истории» не приводит данных о происхождении Феретимы. Однако ровно ни из чего не следует, что она принадлежала к какому-то из «варварских» народов. Во всяком случае, имя ее — чисто эллинское. Кирена, хоть и находилась в Северной Африке, являлась греческой апойкией, основанной около 630 г. до н. э. выходцами с острова Феры. Правда, тот же Геродот (IV. 153) сообщает занятную деталь: в колонизационной экспедиции участвовали только мужчины. Женщин с собой не брали, поскольку предполагалось, что, прибыв на новое место, поселенцы возьмут там жен из числа туземных жительниц. Несомненно, именно так и поступили, поскольку колония не прекратила существование, а, напротив, со временем достигла значительного процветания. Насколько можно судить, такова вообще была общепринятая (или, по крайней мере, преобладающая) практика эллинов в период Великой греческой колонизации[592].
Иными словами, вначале киренские женщины происходили из «варварских» этносов. Но, подчеркнем, именно только вначале, на самом первом этапе истории киренского полиса! А ко времени Аркесилая III и Феретимы с тех пор прошло более ста лет, и нет никаких оснований считать, что первоначальная (демонстративно экстраординарная) практика продолжалась и далее, когда Кирена зажила нормальной жизнью.
Итак, Феретима — представительница отнюдь не «варварского», а колониального мира, а это далеко не одно и то же. Конечно, несколько смущает то обстоятельство, что проявляемая киренянкой жестокость на первый взгляд кажется типично «варварской». Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что и это лишь аберрация. Геродотовская Феретима вполне вписывается в рамки одной из возможных парадигм изображения женщины в древнегреческой литературе. Эта парадигма — жестокая, мстительная злодейка, не останавливающаяся ни перед чем — была нами в другом месте[593] условно обозначена как парадигма «инфернальной женщины». Особенно часты подобные образы в аттической трагедии V в. до н. э., то есть как раз во времена жизни и деятельности Геродота. Одни из соответствующих героинь характеризуются как принадлежащие к «варварам» (Медея), другие (их даже больше) — как эллинки (Клитемнестра, Федра, Электра), притом никакой принципиальной разницы между ними нет.
Обратимся теперь к Артемисии, случай с которой наиболее сложен и без детального рассмотрения может представляться неоднозначным, поэтому к фигуре этой женщины у Геродота следует присмотреться особенно пристально. Артемисия, «женщина-тиран», была правительницей Галикарнасса и в числе других вассалов Ксеркса приняла участие в походе «Великого царя» на Элладу в 480 г. до н. э., причем в битве при Саламине проявила героизм самой высокой пробы. Среди эскадр, находившихся в составе персидского флота, пожалуй, именно ее корабли отличились более всех. Афинский командующий Фемистокл прямо в ходе боя даже дал приказ — во что бы то ни стало захватить Артемисию в плен. А тому, кто приведет ее живой, была обещана награда — тысяча драхм. «Ведь афиняне были страшно озлоблены тем, что женщина воюет против них» (Herod. VIII. 93).
Геродот — земляк Артемисии (он родился как раз в ее правление), может быть, именно по этой причине (во всяком случае, отчасти) он при изложении ее деяний не жалеет ярких красок, пишет о ней с нескрываемым удивлением и даже восхищением. Она в его описании предстает одновременно мужественной и мудрой. Необходимо рассмотреть вопрос о том, являлась ли Артемисия представительницей «варварского» мира, а главное — воспринимал ли ее «отец истории» в качестве таковой.
Отцом Артемисии был предыдущий тиран Галикарнасса Лигдамид I, судя по всему, кариец, а вот мать ее являлась критянкой, то есть гречанкой (Herod. VII. 99). Таким образом, в чисто генетическом плане галикарнасская правительница была женщиной смешанного грековарварского происхождения. Но вряд ли следует чрезмерно увлекаться подсчетами удельных долей эллинской и карийской крови в ее жилах. Для греков подобные вещи не имели никакого значения, поскольку этнорасизм им не был свойствен. Граница между эллинами и «варварами» проводилась по социокультурным, а отнюдь не по этническим критериям (тем более что античными авторами признавалось общее происхождение тех и других: так, легендарного родоначальника персов Перса они возводили к Персею, эпонима египтян Египта — к Ио и т. д.).
Подчеркнем еще раз этот принципиально важный момент: на первом плане стояли не этнические характеристики, а цивилизационная идентификация и самоидентификация. Правившие в том же Галикарнассе в IV в. до н. э. Гекатомниды были тоже этническими карийцами, а не греками, но при них, благодаря их стараниям, город стал одним из крупнейших центров греческой культуры, там был возведен Мавзолей, вошедший в число знаменитейших произведений греческой архитектуры и построенный по вполне греческим канонам, а над его украшением работали лучшие мастера греческого искусства[594].
Кстати, коль скоро мы упомянули Гекатомнидов, уместно поставить еще один вопрос: в каком отношении друг к другу находились правители Галикарнасса V в. до н. э. и их коллеги, действовавшие в следующем столетии (последние одновременно являлись сатрапами Карии)? Прямого континуитета между ними не прослеживается: две династии разделены хронологическим отрезком, на протяжении которого в городе не было тирании. И всё же: не принадлежали ли семья Лигдамида I и семья Гекатомна к одному и тому же греко-карийскому роду?
Исследовательница гендерных проблем в семьях правителей IV в. до н. э. Э. Карни в осторожной форме высказывает такую гипотезу[595]. Мы же, со своей стороны, взялись бы утверждать это с полной уверенностью и ответственностью, опираясь на следующие соображения. Во-первых, у галикарнасских тиранов времен Греко-персидских войн и у Гекатомнидов встречаются одни и те же антропонимы — Артемисия и, возможно, также Мавсол. А это не так-то уж и мало значит. Континуитет ономастического фонда — достаточно весомый признак родственных связей[596].
Во-вторых, обратим внимание на еще более важный нюанс. Геродот (VII. 99) пишет об Артемисии: «После кончины своего супруга она взяла верховную власть в свои руки». Из данного сообщения вырисовывается весьма интересная ситуация. Выше уже упоминалось, что отцом Артемисии был галикарнасский тиран Лигдамид I. Если ее муж (возможно, его звали Мавсолом[597]) тоже являлся тираном и ее непосредственным предшественником на престоле, то получается, что он был сыном того же Лигдамида I, стало быть, родным братом собственной супруги[598].
В связи со всем этим невозможно не вспомнить, что именно такова была нормативная практика у Гекатомнидов, правивших в IV в. до н. э.[599] У Гекатомна было пять детей: Мавсол, Артемисия, Идрией, Ада и Пиксодар. Мавсол взял в жены Артемисию, Идрией — Аду, и только Пиксодар (очевидно, потому, что на него уже «не хватало» сестер) вступил в брак с «посторонней» женщиной. Власть же в рамках династии передавалась следующим образом. Гекатомну наследовал Мавсол; после его смерти правила (правда, недолго) Артемисия. Когда она скончалась, престол перешел к Идриею, затем — к Аде. Однако ее насильственно низложил и отправил в ссылку младший брат — Пиксодар. У него была дочь, тоже Ада (Ада Младшая), выданная им замуж за перса Оронтобата, который и стал после кончины Пиксодара правителем Галикарнасса и Карии. Впрочем, позже Ада Старшая сумела вернуть себе власть при содействии Александра Македонского.
Таким образом, в V и IV вв. до н. э. обнаруживаем полное сходство матримониально-потестарных традиций, характеризовавшихся двумя редкими чертами: браками правителей со своими сестрами (если не в обязательном, то, по крайней мере, в приоритетном порядке) и законным переходом власти к этим женам-сестрам после смерти их мужей-братьев.