По совокупности высказанных доводов нам представляется весьма вероятной, практически не вызывающей сомнений принадлежность правителей из дома Лигдамида — Артемисии к какой-то ранней ветви того же рода, который для более позднего времени известен как Гекатомниды.
Вернемся к вопросу о греческом или «варварском» статусе Артемисии. Следует указать, что Геродот в месте, неоднократно уже упоминавшемся (поскольку оно принципиально для понимания ситуации), идентифицирует ее так: «По отцу она происходила из Галикарнасса (она была дочерью Лигдамида), а по матери — с Крита» (Herod. VII. 99). Специально подчеркнем, что «отец истории» не употребляет по отношению к своей землячке обозначение «кариянка» и уж тем более не называет ее «варварской» женщиной. Да он и не мог бы сделать этого! И вот почему.
В Галикарнассе — греческой колонии на территории Карии — благодаря сохранявшейся много веков традиции брачных связей между представителями двух живущих вместе народов сложилась своеобразная смешанная, греко-карийская среда. Это прекрасно прослеживается, кстати, на примере семьи самого Геродота. Отец его носил карийское имя Лике, но сыновьям своим он дал имена чисто греческие — Геродот и Феодор. Одного дядю будущего историка звали Полиархом (греческое имя), а другого дядю, знаменитого эпического поэта, — Паниасидом (карийское имя). Своего же сына Паниасид назвал Формионом; таким образом, имя этого двоюродного брата Геродота было греческим.
Разумеется, было бы абсурдом делать на основе всех этих данных вывод о том, что часть членов одной и той же семьи была греками, а часть — карийцами, «варварами». Абсолютно независимо от того, какая кровь текла в жилах Геродота, Паниасида и их родственников (а в том, что без карийской примеси здесь не обошлось, сомневаться не приходится), они были не «варварами», а полноценными эллинами в любом отношении — по образу жизни и мысли, по языку и воспитанию, по самосознанию. В конце концов, Геродот и Паниасид были крупными представителями именно греческой, а не какой-либо иной культуры.
Из сказанного следует простой вывод: Геродот никак не мог относить Артемисию к «варварам», иначе он должен был бы считать «варваром» и себя самого, что, конечно, совершенно исключено. «Отец истории» воспринимал правительницу своего города как гречанку, пусть и персидскую подданную — но ведь он и сам родился подданным Ахеменидской державы.
Сформулируем теперь положение принципиального характера: вопреки мнению Дж. Маринколы, анализ ряда пассажей из геродотовского труда демонстрирует, что в этом труде выпукло показано большое общественное значение не только «варварских» женщин, но женщин как таковых. Этим Геродот резко отличается от всех последующих представителей древнегреческого историописания.
Можно ли считать данную черту признаком принадлежности великого галикарнасца к архаическому типу историографии? Кроме того, является ли подобная гендерная модель лишь отражением субъективной позиции автора или же она соответствует какому-то реальному положению дел? Два вопроса тесно связаны друг с другом, и ответом на них будет один и тот же ход размышлений[600].
Хрестоматийным является представление об архаическом периоде древнегреческой истории как аристократическом, а о классическом — как демократическом. И хотя это обобщение, как и любое другое, содержит в себе некоторую долю схематизации, но все-таки пользоваться им в рабочих целях можно. Да, уже в VI в. до н. э., то есть еще до Клисфена, в некоторых полисах спорадически начали появляться демократии[601], однако это были лишь исключения, отнюдь не определявшие собой общий характер эпохи. С другой стороны, наивным было бы полагать, что в V–IV вв. до н. э. повсюду в Элладе установились демократии; это очевидным образом неверно. Особенно если иметь в виду радикальные демократии специфически «афинской чеканки»: таких вообще были единицы. Но и демократии более умеренные не стали в эпоху классики абсолютно преобладающими, оставалось более чем достаточно полисов, управлявшихся олигархически. Тем не менее само наличие немалого количества демократических государств не могло не оказывать воздействия на олигархические; последние под их влиянием тоже волей-неволей постепенно становились несколько более эгалитарными.
Итак, можно установить некоторое примерное (повторим, условное и схематичное, но к грубым искажениям реалий в целом не приводящее, а стало быть, допустимое) соотношение: архаика ~ аристократия, классика ~ демократия. А теперь обратимся к сравнению гендерной ситуации в аристократическом и демократическом полисах. Собственно, эта работа была уже нами проделана в другом месте[602], в диахронном аспекте и, в основном, на афинском материале. На результаты этих выкладок мы и будем здесь опираться.
Бросается в глаза несомненная связь между динамикой эволюции в гендерной и политической сферах. И, что самое главное, векторы этой эволюции были противоположно направленными! В полисных условиях четко работал механизм: чем больше демократии («политической симметрии») — тем больше гендерной асимметрии, и vice versa.
Подобный парадокс гендерной истории уже неоднократно наблюдался на примере самых различных обществ; Л. П. Репина формулирует его так: «В эпохи, которые традиционно считаются периодами упадка, статус женщин относительно мужчин отнюдь не снижался, а в так называемые эры прогресса плоды последнего распределялись между ними далеко не равномерно»[603]. Приводятся и конкретные примеры, четко подтверждающие этот тезис. Так, в эпоху Возрождения, которая обычно рисуется как пробуждение от «темной ночи средневековья», положение женщин не только не улучшилось, а, напротив, ухудшилось, их гендерный статус снизился. Точно так же произошло и во время Великой Французской революции, которая — при всех своих красивых лозунгах «Свобода, равенство, братство» — реально отнюдь не оказала раскрепощающего, эмансипирующего влияния на историю женщин.
В Греции имел место аналогичный процесс. В рамках политической системы афинской демократии свобода и равенство понимались как свобода и равенство только для мужчин. Женщинам от благ народовластия не доставалось ровным счетом ничего. Демократический полис превратился в настоящий «мужской клуб»[604], точнее — в «клуб» свободных мужчин-граждан, строго ограниченный и закрытый для всех «посторонних», в том числе и для представительниц противоположного пола.
В Афинах же архаической эпохи, когда у власти стояла еще аристократия, ситуация была несколько иной. Ни в коей мере не будем утверждать, что отличия были кардинальными или что женщины в этот период были полноправны. Но всё же у представительниц «прекрасного пола» было несколько больше возможностей проявить себя в общественной жизни. Разумеется, речь здесь идет не обо всех женщинах, а только о тех, которые принадлежали к аристократической элите[605].
Выдающаяся французская исследовательница Н. Лоро[606] предлагает следующую весьма убедительную трактовку причин сдвигов в гендерной ситуации (к этой трактовке всецело присоединяемся и мы). В аристократическом социуме для определения места индивида в иерархии статусов единственным по-настоящему важным критерием являлся критерий социальный: знатен индивид или не знатен. Различиям в поле (а также и в возрасте) придавалось несравненно меньшее значение. Иными словами, скажем, в словосочетании «знатная женщина» социальный компонент «знатная» был более весом, нежели гендерный компонент «женщина».
В результате процесса демократизации (в Афинах он начался «революцией Клисфена» в конце VI в. до н. э., в большинстве других полисов — несколько позже) социальной иерархии юридически уже не существовало (эмпирически она какое-то время еще проявлялась, но всё в меньшей и меньшей степени и к концу следующего столетия окончательно сошла на нет). Евпатрид и простолюдин по объему своих прав были отныне равны. Однако потребность в иерархическом структурировании общества не отпала (очевидно, эта потребность коренится в достаточно глубинных ментальных структурах), и создалась иерархия совсем иного рода, на вершине которой стояли мужчины-граждане (знатные или незнатные — теперь уже не имело принципиального значения), составлявшие демос, гражданский коллектив. Как нам приходилось писать в другом месте[607], демос, придя к власти, перенял многие аристократические ценности и структуры и в известном смысле во всей своей совокупности стал аристократией, элитой (во всяком случае, сам он именно так воспринимал ситуацию).
А более низкое положение в иерархической структуре нового типа занимали другие статусы, отличные от статуса мужчин-граждан[608]. Помимо метэков, рабов и т. п., о которых в рамках данной главы речь, разумеется, не идет, в число этих статусов входили и женщины. В том же словосочетании «знатная женщина» теперь сместились акценты: в условиях демократии социальный компонент «знатная» отходил на второй план, а на первый решительно выдвигался гендерный компонент «женщина».
В классическом греческом мире было невозможно то, что вполне допускалось в период архаики, а потом снова получило распространение в эллинистическую эпоху: женщина, фактически стоящая во главе государства, как те же Феретима или Артемисия (обе они управляли за своих сыновей). На протяжении большей части V–IV вв. до н. э. такого не случалось[609]. Припоминается разве что мать Ясона, ферского тирана и тага Фессалии в 370-х гг. до н. э. По некоторым сведениям (Polyaen. VI. 1.2–5), она имела большое влияние на своего владетельного сына. Но тут опять перед нами случай нетипичный: Фессалия явным образом не шла «в ногу» с остальными регионами Эллады.