[631]. И он просто не мог не заметить, насколько все они отличаются — не только от греков, но и друг от друга — в целом ряде отношений. Общей «модели варварства» никак не вырисовывается, если исходить только из доступных наблюдению и изучению фактов: что общего между полудиким скифом и египтянином, за плечами которого не одно тысячелетие высокой культуры?
Такая модель создается Геродотом не на фактологических основаниях (подчас даже вопреки им), а на основаниях трансцендентных — с позиции априорно заданной картины тотального противостояния двух миров. Достаточно перечитать первые главы «Истории» (I. 1–5), где разбирается весьма пикантный сюжет — серия похищений женщин эллинами и «варварами» друг у друга, якобы послужившая причиной конфликта между ними. Финикийцы похитили аргосскую царевну Ио. Греки-критяне похитили из Финикии Европу (рационализированная версия мифа о пресловутом «похищении Европы»!), причем «этим они только отплатили финикиянам за их проступок». Следующее похищение совершили опять же греки (аргонавт Ясон, увезший из Колхиды Медею). Наконец, троянский царевич Александр (Парис), «который слышал об этом похищении», умыкнул из Спарты Елену Прекрасную: «он был твердо уверен, что не понесет наказания, так как эллины тогда ничем не поплатились». Но греки в ответ пошли на Трою войной, с чего уже по-настоящему и начался вековой конфликт Запада и Востока[632].
Нетрудно заметить, что в этом рассказе «варвары» выступают как нечто единое. Финикийцы, колхи, троянцы почему-то должны нести ответ за деяния друг друга, более того, вступаются друг за друга, заняв «круговую оборону» против греков. В действительности, конечно, ничего подобного не было и быть не могло: колхи II тыс. до н. э. вряд ли даже догадывались о существовании финикийцев и vice versa.
Но нам хотелось бы привлечь особое внимание к следующему замечательному обстоятельству. Не может не броситься в глаза, что странный рассказ о похищениях женщин — самое начало «Истории» Геродота. Именно этим, а не чем-либо иным автор предпочел открыть свой труд. Почему же? Ведь был альтернативный, значительно более рациональный вариант. Закончив говорить о похищениях, историк затем говорит (I. 5): «Я хочу назвать человека, который, как мне самому известно, положил начало враждебным действиям против эллинов». И далее следует повествование о лидийском царе Крезе[633], о его несчастной судьбе, о захвате Лидии персидским царем Киром — одним словом, изложение событий начинает направляться по своей основной линии, к Греко-персидским войнам.
Так почему бы было не начать прямо с истории Креза? Зачем перед ней поставлен этот загадочный пассаж о женщинах, который довольно-таки чужеродно смотрится на фоне дальнейшего? Важно и то, какого характера этот пассаж. Удивительно даже не то, что исторический трактат открывается мифологическим экскурсом: как раз в этом отношении Геродот вполне в духе предшествующей традиции. Удивительно другое: в интересующем нас экскурсе, как в зеркалах, дробится и переливается, многократно повторяясь, один и тот же мотив — тот самый мотив похищения женщины. Ио, Европа, Медея, Елена — все они как бы предстают разными ипостасями одной героини. Начав свое сочинение с мифологемы похищения и тем самым поставив эту мифологему в исключительно сильную позицию (сильнее просто и придумать невозможно!), «отец истории» дает понять, что и всё дальнейшее содержание его труда следует рассматривать «под знаком похищения». Освобождение Греции из-под власти Персии, Запада из-под власти Востока — не что иное, как «похищение Европы из Азии». Expressis verbis об этом, разумеется, нигде не сказано. Но Геродота и его читателей объединяла общность структур сознания, во многом еще мифологических[634], которые и должны были выступать здесь в качестве «умения читать между строк».
И последнее. Для Геродота «варвар» — уже враг, но еще не абсолютное зло. Тотального пренебрежения к «варварскому» миру мы в его «Истории» не находим; соответственно, декларирование превосходства греков над всем остальным человечеством осталось этому автору совершенно чуждым. Он тонко подмечает (и порой, кажется, не без удовольствия) многочисленные достоинства «варварских» народов: вековую мудрость египтян, воинскую доблесть и благородство персов, свободолюбие скифов… Именно за это впоследствии более «ангажированные» древнегреческие писатели (например, Плутарх) с осуждением называли Геродота «филоварваром»[635].
Всё это так. Но «антиварварская» установка греческого менталитета, со временем достигшая многократно более высокого по сравнению с Геродотом накала, берет свое начало все-таки в его взглядах, пока еще достаточно умеренных и взвешенных. Геродот не говорит так, как век спустя сказал Аристотель (Pol. 1252b 10): «Варвар и раб по природе своей понятия тождественные». Но категоричный Стагирит здесь не изрекает чего-то принципиально нового: он просто расставляет точки над i, договаривает до конца то, что начал говорить «отец истории». Одним словом, не будет преувеличением сказать, что Геродот, первым изобразивший исторический процесс в мифологизированной форме векового конфликта Запада и Востока, внес ключевой вклад в формирование идентичности европейской цивилизации[636].
Глава 9.Последние главы «Истории» Геродота и вопрос о степени завершенности труда[637]
Александр Васильевич Подосинов — историк и филолог, представитель двух смежных гуманитарных дисциплин. Вся его многогранная научная деятельность — яркий пример того, к сколь плодотворным результатам может приводить исследование, когда методы этих дисциплин используются комбинированно, в форме синтеза. Сразу подчеркнем, что речь идет не о весьма модных ныне междисциплинарных подходах (которые на поверку подчас оказываются достаточно поверхностными), а о чем-то более глубоком и существенном — об изначальном, впоследствии распавшемся единстве истории античности и классической филологии. Это — две ветви, выросшие из одного могучего ствола традиционной комплексной дисциплины классического антиковедения (приведем еще в данной связи известный немецкий термин Altertumswissenschaft)[638]. В наш век усугубляющейся узкой специализации осталось так мало антиковедов «широкого профиля»… И в числе этих немногих, безусловно, А. В. Подосинов.
Для сборника, подготавливаемого к его юбилею, нам поэтому хотелось избрать такую тему, в которой присутствовали бы как исторические, так и филологические аспекты. Мы остановились на Геродоте. Ведь этот автор является, с одной стороны, одним из лучших древнегреческих писателей-прозаиков раннеклассической эпохи, а с другой — «отцом истории». Не забудем и о том, что Геродот внес очень большой вклад и в развитие античной географической науки, а это также исключительно удачно укладывается в круг профессиональных интересов А. В. Подосинова.
Разумеется, в ограниченных рамках данной главы мы можем позволить себе затронуть (да и то довольно кратко) лишь один сюжет, связанный с творчеством великого галикарнасца, а именно тот, который поставлен выше, в заголовке. Вопрос этот, еще полвека назад решался вполне однозначно. К тому времени во всех наиболее авторитетных исследованиях, посвященных «Истории» Геродота, преобладала точка зрения, согласно которой труд был автором полностью (или почти полностью) завершен[639]. Иными словами, предлагалось считать, что сочинение появилось из-под пера автора именно в том виде, в каком оно было задумано.
Однако, как представляется, на сегодняшний день данная концепция уже не сохраняет былого доминирования и начинает понемногу становиться достоянием прошлого[640]. Очень прояснила весь рассматриваемый вопрос интереснейшая статья выдающегося отечественного специалиста М. Л. Гаспарова «Неполнота и симметрия в "Истории" Геродота»[641]. М. Л. Гаспаров развил достаточно популярный в исследовательской литературе и, кажется, никем не оспаривающийся тезис, согласно которому в геродотовском труде очень важное место занимает так называемая фронтонная композиция, то есть движение сюжета вначале «по нарастающей», от завязки к кульминации, а затем от кульминации («вершины фронтона») к развязке «по убывающей»[642]. Но если ранее этот концепт, как правило, применялся в изучении отдельных геродотовских логосов, то М. Л. Гаспарову впервые — и весьма доказательно — удалось продемонстрировать, что и в целом «История» (а не только те или иные ее части) была построена именно по принципу фронтонной композиции.
Исследователь показал, что произведение «Отца истории» по построению сюжета являет собой один грандиозный «фронтон». В качестве его «вершины», кульминации повествования выступает битва при Саламине. До нее — одно «крыло» фронтона, включающее завязку (возникновение Персидской державы) и движение сюжета по нарастающей: рассказ о персидских завоеваниях, в который включен очень пространный египетский логос, — Ионийское восстание — Марафон — сражения при Фермопилах и Артемисии.
По логике фронтонной композиции, после кульминации должно следовать второе «крыло фронтона», приблизительно соразмерное с первым. И вот тут-то выявляется загвоздка. Обнаруживается, что это «второе крыло» какое-то уж слишком короткое: симметрия очевидным образом нарушена. Сразу после битв при Платеях и Микале (которые уравновешивают на другом «крыле фронтона» соответственно битвы при Фермопилах и Артемисии) труд завершается. Или все-таки не завершается, а обрывается? Ибо трудно допустить, чтобы Геродот, блестящий мастер композиции, в данном случае проявил столь грубое незнание ее основных законов, прежде всего закона симметрии.