Сказанное, кстати, дает возможность поставить вопрос следующим образом: не был ли годологический способ описания пространством именно только способом описания, а не восприятия этого пространства? Иначе говоря, некоей сознательно или традиционно принятой условностью для удобства читателей? Двигаясь по Боспору, Дионисий, безусловно, видел оба его берега одновременно, но рассказать о них предпочел по очереди. Точно так же и с вышеупомянутым Павсанием: отправляясь в свои маршруты по Беотии, выходя то из одних, то из других ворот «семивратных Фив» и следуя по ведущим от этих ворот дорогам, мог ли периегет — если он не страдал полным топографическим кретинизмом, что крайне маловероятно, учитывая его большой опыт путешествий, — не соотносить разные пути друг с другом, не представлять их в реальном двухмерном географическом пространстве? Конечно, не мог. Однако в своем труде он ни на чем подобном не остановился, поскольку, видимо, считал, что не в этом его задача.
Но перейдем к Геродоту: ведь именно годологические элементы его географических представлений являются основной темой главы, а то, что было сказано выше о более поздних авторах, имело характер предварительных соображений, направленных на то, чтобы ввести читателя в рассматриваемую проблематику. Оговорим еще, что эти поздние авторы писали уже в эпоху, когда высокого развития достигла география эратосфеновского типа с ее более акцентированным картографическим подходом. И тем не менее этот подход, как видим, их не очень-то затронул. Соответственно, специфика годологических описаний — об этом можно догадываться уже заранее — должна a fortiori проявляться у «отца истории», работавшего тогда, когда греческая картография еще делала свои самые-самые первые шаги.
Геродоту карты уже известны, чему удивляться не приходится. Считается, что первую карту известной земли составил в VI в. до н. э. философ-милетянин Анаксимандр. Затем, уже ближе к концу того же столетия, ее усовершенствовал земляк Анаксимандра — знаменитый историк-«логограф», главный предшественник Геродота Гекатей Милетский, активно занимавшийся также и географическими штудиями. Существуют современные реконструкции этих карт, в том числе хрестоматийные, хотя, строго говоря, нет полной уверенности, что они корректны, поскольку реконструкции подобного рода априорно исходят из презумпции хорографической репрезентации пространства ранними географами, в то время как на деле эта репрезентация была — с несравненно большей степенью вероятности — годологической.
Чтобы понять, о чем идет речь, вернемся к упоминаниям карт у Геродота. Нельзя не обратить внимания на то, что эти упоминания проникнуты известной долей иронии. Особенно характерно в данном отношении следующее место (Herod. IV. 36):
«Смешно видеть, как многие люди уже начертили карты земли (γης περιόδους γράφοντας), хотя никто из них даже не может правильно объяснить (έξηγησάμενον) очертания земли. Они изображают Океан обтекающим землю, которая кругла, словно вычерчена циркулем. И Азию они считают по величине равной Европе»[671].
В этом коротком, но важном пассаже привлекает интерес ряд немаловажных нюансов. Прежде всего речь идет о самом термине, обозначающем карту земли, — γης περίοδος. Лексема περίοδος включает в себя, во-первых, приставку περί-, выражающую круговое движение, — ту же самую, что в словах «периегеза» (περιήγησις — дословно «обведение вокруг») и «перипл» (περίπλους — дословно «плавание вокруг»). Второй же элемент рассматриваемой лексемы — не что иное, как οδός — «путь». Иными словами, буквальное значение термина περίοδος — «путь вокруг, обход». У Геродота он нередко (значительно чаще, чем в смысле «карта») употребляется для указания на периметр чего-либо, например, городской стены.
Создается впечатление (и, насколько можно судить, обоснованное), что карты, о которых здесь говорит Геродот, всецело сосредоточивались на передаче внешних очертаний территорий суши со стороны морских пространств, а внутренней части этих земель уделяли значительно меньшее внимание. Эта своеобразная разновидность годологической репрезентации в ранней географии, несомненно, связана с «морским» менталитетом античных греков. Совершая постоянные плавания в новые, ранее неизвестные страны, эллины смотрели на них именно «с моря», и, в сущности, только приморские части этих стран были для их опыта в достаточной мере релевантны, а земли далее в глубине материка, их далеко не столь интересовали. Возможно, основоположником подобного подхода явился знаменитый Скилак Кариандский, имя которого известно Геродоту (IV. 44).
Тут невольно припоминается яркий афоризм философа Платона (Phaedo 109b) о своих соотечественниках: «…мы теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота». Осваивая новые территории в ходе Великой колонизации (которая, разумеется, стала едва ли не важнейшим стимулом к первичному накоплению географических знаний), греки повсюду воспроизводили модель некоего «кромочного» существования, на стыке моря и суши. Достаточно беглого взгляда, допустим, на карту древней Сицилии, чтобы заметить, как эллинские поселения на этом обширном острове упорно жмутся к пресловутой «кромке». На причинах такого положения вещей здесь вряд ли место специально останавливаться. Подчеркнем лишь, что описанная здесь модель могла способствовать развитию только и именно «морской годологической» репрезентации пространства.
Затронем еще вот какую деталь. Геродот, критикуя составителей карт, как мы видели, упрекает их в том, что они только чертят свои περίοδοι, но при этом не предпринимают попыток объяснения. Объяснение, истолкование (εξήγησις) противопоставляется простому описанию, то есть движению или обведению вокруг (περίοδος, что фактически равно περιήγησις)[672]. Дихотомия чисто формальной периегезы и более содержательной экзегезы представляется достаточно принципиальной.
Другой интересный геродотовский эпизод, связанный с картами (V. 49–50), может быть достаточно точно датирован — самыми первыми годами V в. до н. э. Вождь Ионийского восстания против персидского владычества — милетянин Аристагор — прибыл во главе посольства в Спарту просить о военной помощи. «Аристагор, по словам лакедемонян, привез с собой медную доску, где была вырезана карта всей земли, а также "всякое море и реки" (γης άπάσης περίοδος ένετέτμητο και θάλασσα τε πάσα και ποταμοί παντες)». Показывая карту спартанскому царю Клеомену I, иониец убеждал его пойти походом на Персию. Ирония заключается в том, что спартанец, видимо, ничего толком не поняв в карте, задал послу прямой вопрос: сколько дней занимает путь до персидской столицы Суз? Услышав, что путь этот — трехмесячный, царь решительно отказался даже приступать к предприятию. Привезя с собой карту, которая, казалось бы, должна была ему посодействовать, Аристагор добился только срыва собственной миссии!
Практически не вызывает сомнений, что речь здесь идет именно о той самой карте, которую составил согражданин Аристагора — Гекатей Милетский. Последний сам был в числе руководителей Ионийского восстания (Herod. V. 36) и наверняка передал свою карту в общественное распоряжение: так она могла оказаться наиболее полезной. Выше мы уже замечали, что представить характер Гекатеевой карты, особенно в деталях, очень трудно, если вообще возможно. Однако при этом не может не броситься в глаза, что в описании Геродота Аристагор и Клеомен пользуются ею исключительно как итинерарием. Она их интересует прежде всего тем, что на ней можно рассмотреть путь от восточного побережья Эгейского моря до Суз. Попутно (именно только попутно!) указываются страны и народы, поочередно встречающиеся на этой дороге.
Сама же дорога, которая здесь описывается, — это не что иное, как знаменитый «Царский путь» (ή οδός ή βασιληίη), использовавшийся Ахеменидами как маршрут царской курьерской почты. Кстати, сразу после эпизода с картой Аристагора Геродот (V. 52–54) дает более детальное описание этого пути, с приведением точных расстояний между ключевыми пунктами — стоянками для смены лошадей, сторожевыми укреплениями и др. Расстояния приводятся (за исключением крайнего западного отрезка дороги — от Эфеса до Сард) в персидских мерах длины — парасангах, и лишь затем проводится их пересчет на греческие стадии. Это, безусловно, свидетельствует о том, что рассказ Геродота о «Царском пути» (или «Царской дороге», в русскоязычной традиции встречаются оба варианта перевода оригинального греческого выражения) восходит к персидской традиции, причем, скорее всего, официальной и письменной[673]. Ранее мы высказывали предположение[674], что это второе описание, в отличие от первого, «аристагоровского», восходит у «отца истории» не к Гекатею, а к более ранней, сформировавшейся к середине VI в. до н. э. традиции греческого землеописания Востока[675] (добавим: вполне возможно, традиции еще устной).
Как бы то ни было, там, где Геродот пользуется данными имевшихся в его распоряжении итинерариев или же опирается на собственные наблюдения, сделанные во время путешествий, его географическая информация и точна, и детальна, и заслуживает доверия. А вот там, где этого нет, и геродотовские данные становятся в лучшем случае расплывчатыми, в худшем — сильно искаженными.
Так, протяженность Малой Азии с запада на восток вычисляется галикарнасским историком очень уверенно, — именно потому, что в основе лежат цифры расстояний на «Царском пути». А вот взгляд Геродота на ту же Малую Азию, но в направлении с юга на север, производит значительно более удручающее впечатление: «Египет же лежит приблизительно напротив Киликийской горной области. А отсюда до Синопы, что на Евксинском Понте, прямым путем для хорошего пешехода пять дней пути. Синопа ж