Во внешней политике коринфского полиса важное место занимали отношения с Афинами, которые всегда оставались неоднозначными и противоречивыми[696]. С одной стороны, у двух городов было более чем достаточно точек пересечения интересов, что порождало соперничество; с другой же, временами появлялись и серьезные стимулы для сближения.
Так, бакхиадский Коринф эпохи ранней архаики вряд ли был дружествен Афинам. В Лелантской войне VIII–VII вв. до н. э. эти полисы примыкали к разным лагерям: коринфяне поддерживали Халкиду, афиняне — Эретрию[697]. А в правление коринфских тиранов Кипселидов ситуация, насколько можно судить изменилась в лучшую для афино-коринфских отношений сторону. Известно, что Кипселиды породнились с одним из самых авторитетных афинских аристократических родов — Филаидами (Herod. VI. 128). В территориальном споре между афинянами и лесбосцами из-за Сигея Периандр, приглашенный в качестве посредника-примирителя, вынес решение в афинскую пользу (Herod. V. 95). Но и после свержения тирании Коринф довольно долгое время не проявлял к Афинам никакой враждебности. Возможно, здесь играл роль, помимо прочего, фактор Мегар — «буферного» полиса между Аттикой и Коринфией. Мегарян и афиняне, и коринфяне по большей части воспринимали как противников.
В конце архаической эпохи Коринф несколько раз оказал Афинам ощутимую и важную поддержку. В 519 г. до н. э. на сторону Афин перешел беотийский городок Платеи. Возмущенные этим Фивы — полис-гегемон Беотии — начали военные действия. Конфликт был урегулирован с помощью коринфян, которых враждующие стороны пригласили в качестве третейских судей. И решение коринфских арбитров было не в пользу фиванцев: тем предписывалось отказаться от претензий на Платеи, а также оставить в покое другие беотийские города, не желавшие признавать фиванское верховенство (Herod. VI. 108)[698].
В 507 г. до н. э. спартанский царь Клеомен I вел на Афины мощное пелопоннесское войско, дабы ликвидировать только что установленную клисфеновскую демократию. Однако операция не увенчалась успехом, и именно благодаря влиянию Коринфа. Пелопоннесцы уже вступили на аттические земли, овладели Элевсином, и афиняне, несомненно, были бы обречены, поскольку по военным силам никак не могли равняться с противниками. Но, «когда оба войска должны были уже сойтись для битвы, сначала коринфяне сообразили, что поступают несправедливо, одумались и возвратились домой… И вот когда остальные союзники в Элевсине увидели, что… коринфяне покинули боевые ряды, то и сами также возвратились домой» (Herod. V. 75–76; цитаты из Геродота здесь и далее даются в переводе Г. А. Стратановского).
Клеомен, впрочем, не успокаивался и по-прежнему хотел подчинить непокорные Афины своей воле. Через несколько лет у него созрел план восстановить у власти афинского тирана Гиппия, которого, по иронии судьбы, он сам же и сверг в 510 г. до н. э. Гиппия пригласили в Спарту, был созван конгресс Пелопоннесского союза. Однако новым замыслам лакедемонян резко воспротивились те же коринфяне. Их представитель Сокл произнес яркую, вдохновенную речь, в которой убеждал спартанцев, которые были известны во всей Элладе как убежденные ненавистники тирании, не пятнать свою репутацию и не оказываться в роли сторонников тирана. «Прочие же союзники сначала молчаливо слушали. А когда они услышали откровенную речь Сокла, то один за другим нарушили молчание и присоединились к мнению коринфянина. Они заклинали лакедемонян не затевать недоброго в эллинском городе. Так эти замыслы расстроились» (Herod. V. 93–94). Благодаря усилиям Коринфа Афины в очередной раз были спасены. Складывается впечатление, что в Пелопоннесском союзе Коринф (по крайней мере, в некоторых случаях) выступал в качестве своеобразного «лоббиста» афинских интересов.
В начале V в. до н. э. коринфяне по-прежнему «были… в большой дружбе с афинянами» (Herod. VI. 89) и дружбу эту проявляли не только на словах, но и на деле. Незадолго до Марафона началась афино-эгинская война. Флот Афин был недостаточен (50 кораблей), и по их просьбе Коринф дал им еще 20, причем практически бесплатно, по символической цене: суда были проданы «по 5 драхм каждый, так как дарить по закону запрещалось» (Herod. VI. 89).
На первом этапе Греко-персидских войн афиняне и коринфяне рука об руку сражались с ахеменидскими войсками в рядах Эллинского союза. Оба полиса были в числе членов-учредителей этой симмахии в 481 г. до н. э. Конгрессы союза проводились именно в Коринфе. В период нашествия Ксеркса крупные коринфские контингенты приняли участие во всех без исключения важнейших битвах. 400 коринфян входили в состав греческих сил при Фермопилах (Herod. VII. 202), 40 коринфских кораблей — при Артемисии (Herod. VIII. 1), такое же количество — при Саламине (Herod. VIII. 43), 5000 коринфян при Платеях (Herod. IX. 28); какое-то их число, точно неизвестное, сражалось и в битве при Микале (Herod. IX. 102; IX. 105). В целом можно сказать, что в победу эллинов Коринф внес третий по значению вклад, уступая только Афинам и Спарте. Коринфский полководец Адимант может быть безоговорочно признан одним из главных героев Греко-персидских войн наряду с Фемистоклом, Павсанием, Еврибиадом и др.
Когда после 479 г. до н. э. военные действия против Персии приняли совершенно иной характер, коринфяне, равно как и спартанцы (и в отличие от афинян), в них уже не участвовали. Однако новая внешнеполитическая ситуация не привела пока к ухудшению афино-коринфских отношений. Известно, что в 470-е гг. до н. э. для урегулирования одного из многочисленных конфликтов между Коринфом и Керкирой посредником был приглашен афинянин Фемистокл (Plut. Them. 24). Последний вынес решение в пользу Керкиры, но в данном случае главное не в этом, а в том, что коринфские власти, конечно, не избрали бы арбитром представителя недружественного государства.
Арбитраж Фемистокла мог их разочаровать; однако этот политик уже вскоре оказался в опале, а лидером Афин стал лаконофил Кимон. В годы его простасии отношения афинского полиса со Спартой и Пелопоннесским союзом в целом оставались мирными и безоблачными; был, по сути, возрожден Эллинский союз 481 г. до н. э. (который, впрочем, официально и не прекращал существования).
Благорасположение Кимона к лакедемонянам, насколько можно судить, распространялось и на коринфян. А вот со стороны последних, похоже, столь же однозначной дружественности не наблюдалось, особенно ближе к концу «Кимонова века». И дело тут, думается, вот в чем. Кимон на протяжении всей своей внешнеполитической деятельности активно выстраивал систему афино-спартанского дуализма (символически отображенную в ему же принадлежащем красивом образе Эллады как упряжки, влекомой двумя конями — Афинами и Спартой)[699]. Коринфянам не нравилось то, что в этом создаваемом «биполярном мире» для них самих как державы «первого эшелона» места уже не оставалось: рядом с двумя «сверхдержавами», к тому же находившимися в то время в состоянии не соперничества, а партнерства и сотрудничества, Коринфу, который с эпохи архаики привык играть достаточно независимую роль, приходилось отойти на второй план.
Сохранились сведения (Plut. Cim. 17) об инциденте, имевшем место в период участия афинского контингента во главе с Кимоном в подавлении Спартой восстания илотов (Третьей Мессенской войны 460-х гг. до н. э.). Возвращаясь из этого похода, Кимон неизбежно должен был проходить через территорию Коринфа. Он не предполагал, что в связи с этим возникнут какие-либо проблемы: ведь речь вроде бы шла о союзном полисе. Однако афинскому командующему попытался воспрепятствовать коринфский полководец Лахарт. Кимон свое намерение все-таки выполнил и войско через коринфскую хору провел, причем вооруженного столкновения не последовало. Однако эпизод заслуживает внимания: видимо, коринфяне не приветствовали уж слишком тесную кооперацию между Афинами и Спартой. А может быть, они уже предчувствовали скорое изменение ситуации, потому и вели себя столь вызывающе? Ведь, действительно, очень немного времени оставалось до остракизма Кимона и резкого обострения афино-спартанских отношений[700].
В Малой Пелопоннесской войне Коринф действовал против Афин весьма интенсивно. И преследовал он не столько общие цели Пелопоннесского союза, сколько свои собственные. Прежде всего он был заинтересован в том, чтобы отторгнуть от Афин только что перешедшие на их сторону Мегары. В конечном счете коринфянам это удалось, что и было зафиксировано условиями Тридцатилетнего мира 446 г. до н. э.
Упомянутый договор коринфян в целом устраивал, хотя вряд ли можно согласиться с чрезмерно категоричным утверждением Дж. Сэлмона[701], что они теперь были совершенно успокоены и не питали никакой враждебности к Афинам. Нет, настороженность, конечно, оставалась, тем более что как раз с середины 440-х гг. до н. э. активизировалось проникновение афинян в Южную Италию и Сицилию, возросло их стремление овладеть западным морским путем, на котором ранее Коринф практически не имел конкурентов.
В качестве аргумента в пользу тезиса о возобновлении афино-коринфской дружбы в период действия Тридцатилетнего мира Сэлмон указывает[702] на факт, известный из Фукидида (I. 40. 5; I. 41. 2). Когда афиняне подавляли восстание 440–439 гг. до н. э. на Самосе, на конгрессе Пелопоннесского союза рассматривался вопрос о том, не следует ли оказать самосцам военную помощь. Коринф высказался «против», и его по-прежнему влиятельный голос привел к тому, что пелопоннесцы воздержались от участия в конфликте.
Но по какой причине Коринф занял такую позицию? Он исходил отнюдь не из симпатии к Афинам, как представляется Сэлмону, а из собственных интересов; велась значительно более сложная и тонкая дипломатическая игра. Обратим внимание на то, как сам Фукидид мотивирует поведение коринфян: они «высказались за то, чтобы каждый город мог наказывать своих союзников» (Thuc. I. 40. 5). Ровно то же самое, что предпринимали афиняне по отношению к самосцам, сам Коринф давно уже планировал предпринять по отношению к своей непокорной колонии Керкире. Если бы Афинам воспрепятствовали расправиться с Самосом, был бы создан прецедент, который можно было впоследствии использовать против Коринфа.