Пикантность ситуации заключается в том, что если у Геродота слова жены Интаферна мотивированы ситуацией, то у софокловской Антигоны — ни в малейшей мере: она — девушка, еще не бывшая замужем и, соответственно, не имеющая детей. Судя по всему, Софоклу настолько понравился геродотовский афоризм, что он включил его в свое произведение, даже не посчитавшись с тем, как плохо он ложится в контекст. Данное совпадение отмечалось неоднократно[805] и, разумеется, признавалось всеми[806] как доказательство влияния «Истории» Геродота на Софокла.
Подведем некоторые предварительные итоги тому, что было сказано выше. Некоторые из параллельных мест у Софокла и Геродота действительно не свидетельствуют о знании драматургом труда «отца истории» (в частности, это относится к пассажам о египетских животных[807]), однако есть и такие совпадения, которые со всей безусловностью демонстрируют такое знание.
Разумеется, А. А. Синицын не может не отдавать себе в этом отчета, поэтому специально и неоднократно оговаривает: знакомство одного автора с произведениями другого само по себе еще не означает их личного знакомства, тем более близости. Мысль, безусловно, верная, даже сама собой разумеющаяся. Факт их дружбы выводится не только из параллельных мест, но также, как отмечалось в начале данной главы, еще и из отрывка стихотворения Софокла, сохранившегося в «Моралиях» Плутарха (785b). Поскольку теперь нам предстоит перейти к анализу этого сюжета, то необходимо процитировать небольшой фрагмент, о котором идет речь.
ωδήν Ήροδότω τευξεν Σοφοκλής έτέων ών
πέντ' επί πεντήκοντα…
Песнь Геродоту сложил Софокл, когда лет ему было
Пять да еще пятьдесят…[808]
Перед нами — элегический дистих с утраченной второй половиной пентаметра. Последнее обстоятельство всегда представлялось особенно интригующим и неоднократно побуждало исследователей и издателей реконструировать содержимое лакуны. Например: πέντ' επί πεντήκοντ' [αριθμός ήδέ φίλος], или πέντ' έπί πεντήκοντ' [όντι δίς ε'ικοσ' ετών], или πέντ' επί πεντήκονθ' [εξάκις έπταέτει], и т. п. А. А. Синицын относится к подобным восстановлениям с иронией, называет их «игрой», «вольными дополнениями»[809] (хотя вообще-то научная реконструкция несохранившихся частей текста — вещь совершенно нормальная в антиковедении; на этом, в частности, зиждется вся современная эпиграфика) и с ходу выдвигает, как он выражается, «ради шутки» несколько собственных, альтернативных вариантов восстановления[810], которые, по его мнению, ничем не уступают предлагавшимся ранее, поскольку все в равной мере недостоверны.
К сожалению, мы вынуждены разочаровать коллегу. У реконструкций, предлагавшихся филологами XIX в., есть то принципиальное преимущество, что они хотя бы теоретически допустимы, следовательно, имеют право на существование. Они не противоречат нормам греческой грамматики, лексики, фонетики, метрики. А как в этом отношении обстоят дела с тем, что предлагает А. А. Синицын?
Πέντ' επί πεντήκονθ' [τριάκις πενταέτει]. Во-первых, лексема τριάκις — из лаконского варианта дорийского диалекта, и странно встретить ее в элегическом дистихе, где дорицизмы не употреблялись; должно было бы быть τρις. Во-вторых, в конструкции πεντήκονθ' τριάκι? допускается совершенно невозможное фонетическое явление — элизия гласного перед согласным (даже перед двумя согласными), да еще и с переходом предшествующего согласного в придыхательную степень: т → Θ. В-третьих, не выдерживается метрическая схема второго полустишия пентаметра, которая является инвариантной: —˘˘I—˘˘I—. У А. А. Синицына выходит, что дактиль, открывающий восстанавливаемый отрезок, начинается с краткого слога, а кончается долгим.
Πέντ' èm ττεντήκονθ' [πεντεκαιδεκαέτει]. К сочетанию νθ' π — ровно те же фонетические претензии, что и в предыдущем случае. Кроме того, правильные дактили опять не получаются: первый заканчивается долгим слогом, второй — начинается кратким.
Думается, сказанного достаточно. И вряд ли спасает оговорка автора, что всё это предлагается «для шутки». Во-первых, не думаем, что исследовательская работа — подходящее место, в котором можно делать что бы то ни было для шутки. Во-вторых, для шутки ли, не для шутки ли — но восстановления всё-таки предложены, то есть предполагается, что они имеют право на существование. И читатель, естественно, обязан отнестись к любой попытке заполнения лакуны всерьез.
Нельзя даже в шутку приводить конъектуры, которые заведомо невозможны, поскольку ошибочны. Иронизируя над «мэтрами», автор рассматриваемой здесь гипотезы не замечает очевидной вещи: то, что предлагают они, Софокл, по крайней мере, мог написать (хотя, естественно, и неизвестно, написал ли). А то, что предлагает сам А. А. Синицын, Софокл написать решительно не мог. Разве что он взял себе в соавторы кого-нибудь из тех самых скифов-полицейских…
Из реконструкций А. А. Синицына сразу заметно, что в них адресатом эпиграммы Софокла предстает совсем молодой человек. Это не случайно: исследователь, отрицая близость Софокла и Геродота-историка, считает более вероятным, что софокловское стихотворение посвящено другому Геродоту — юноше, в которого поэт был влюблен. Соответственно, подробно, на многих страницах[811] он приводит свидетельства о том, что Софокл неравнодушно относился к мальчикам. С последним невозможно спорить, однако следует оговорить, что эта черта характеризовала Софокла ровно в такой же степени, как и подавляющее большинство других представителей эллинской цивилизации его времени: об интегральной роли гомосексуальной составляющей в жизни этого социума вряд ли неизвестно хоть кому-нибудь из специалистов[812]. Иными словами, данный аргумент (поскольку он представляет в качестве специфической личной особенности Софокла то, что таковой не является) вряд ли имеет серьезную доказательную силу.
Главное, однако, даже не в этом. Если галикарнасец Геродот, автор «Истории», — лицо реальное, безусловно существовавшее, да и факт его визита или визитов в Афины подтверждается со всей надежностью, то ни о каком мальчике Геродоте, возлюбленном Софокла, в источниках ничего не сообщается. В сущности, это фиктивная фигура, введенная для того, чтобы оспорить традиционную точку зрения и настоять на том, что эпиграмма адресована не историку, а какому-то другому Геродоту.
Приводя обильный просопографический материал о носителях имени Геродот в разные периоды античности[813], А. А. Синицын подводит читателей к мысли, что само это имя было достаточно распространенным. Никто с данным тезисом не будет спорить, и понятно, что, строго говоря, невозможно доказать со стопроцентной уверенностью тождество адресата эпиграммы с «отцом истории». Более того, при столь формально-ригористичном подходе можно сказать, что и Софокл, автор стихотворения, не имеет ничего общего с Софоклом-драматургом: ведь имя Софокл тоже никак не отнесешь к редким.
История и филология имеют дело со сферой не точного, а гуманитарного знания, и приходится мириться с тем, что многие вещи мы можем утверждать не категорично, а с той или иной степенью вероятности, и не требовать большего. Однако ведь и вероятность бывает разной. Если подходить к вопросу не формально, а с учетом исторического контекста, то совершенно ясно: предположение, что сохранилась эпиграмма, посвященная трагедиографом Софоклом историку Геродоту, несравненно более вероятно, чем предположение, что перед нами «не тот» Геродот и «не тот» Софокл.
Помимо прочего, еще и вот почему. Имена этих двух личностей у Плутарха стоят без каких-либо пояснений, как употребляли имена лишь великих людей, идентичность которых при упоминании не могла у кого-либо вызвать сомнение. В Греции было много Софоклов и немало Геродотов, но был только один великий Софокл и только один великий Геродот. Это как если бы мы где-нибудь в источнике встретили фразу типа «Однажды Аристотель сказал Александру…» и т. д. Формально говоря, мы тоже вроде бы не можем быть уверены, что речь идет именно о философе Аристотеле и Александре Македонском. И Аристотелей, и особенно Александров было в эллинском мире пруд пруди. И однако же ни один ученый, прочтя подобную фразу, по понятным причинам ни на минуту не усомнится, что в источнике фигурируют «те самые» Аристотель и Александр, а не какие-нибудь другие. Иначе античным автором было бы специально разъяснено, какие конкретно носители названных имен имеются в виду. Случай с Геродотом и Софоклом абсолютно аналогичен.
Однако А. А. Синицын ведет «атаку» на отрывок софокловского стихотворения еще и по другому направлению. Он полагает, что это — сомнительный, недостоверный, даже странный текст, который на деле Софоклу вообще не принадлежит, а являет собой позднеантичную подделку, сделанную кем-то «неудачную интерполяцию» в «Моралии» Плутарха[814]. Цель же вставки заключалась именно в том, чтобы поддержать выдуманными фактами легенду о дружбе Геродота и Софокла. Кстати, тем самым А. А. Синицын косвенно признаёт, что эта «легенда» (которую мы, повторим, легендой не считаем) имеет, во всяком случае, античное происхождение, а не сочинена представителями историографии XIX–XX веков.
Как бы то ни было, объявлять какой-либо памятник неаутентичным — заявка очень серьезная и ответственная. Такими вещами не шутят. На том, кто решается делать это, лежит onus probandi — привести чрезвычайно веские обоснования и доказательства, такие, которые убедили бы не только самого автора, но и его коллег. Тем более что в данном случае речь идет об опровержении абсолютно общепринятого мнения: из сотен работ, в которых писалось о рассматриваемом фрагменте эпиграммы, кажется, ни в одной не выражено сомнение в его подлинности. И все исследователи, занимавшиеся отрывком (а среди них были настоящие корифеи классического антиковедения), приходили, в общем, к одним и тем же выводам о дружеских связях двух выдающихся деятелей культуры, — разве что высказывали эти выводы с разной степенью категоричности.