[857], а потом тираном Херсонеса, в обоих случаях при их дозволении и содействии. Все-таки уничтожить его и тем самым истребить род, принесший полису столько олимпийских побед, означало бы вызвать такой шок в общественном мнении, какого даже правящая фамилия не могла себе позволить. В конце концов, отец Мильтиада (как и его дядя) был реальным олимпиоником, а отец Гиппия — всего лишь фиктивным.
Возвратимся к Кимону Старшему; в изображении Геродота он не менее привлекателен, чем его брат. Снова благородство и великодушие, доходящее до самоотречения, снова враждебность к тиранам; более того, он даже стал жертвой тирана! Хотя, строго говоря, нельзя быть безоговорочно уверенными, что именно Гиппий повинен в убийстве Кимона.
Следующий член рода Филаидов, появляющийся на сцене, — это старший сын Кимона Стесагор. Но о нем упоминается только мимоходом. Геродот сообщает, что был еще в раннем возрасте взят своим дядей на Херсонес (VI. 103). Бездетный Мильтиад предназначал юношу себе в наследники. Поэтому Стесагор и стал вторым афинским правителем полуострова. По всей видимости, его пребывание у власти было недолгим: в ходе продолжавшейся войны с Лампсаком его убил лампсакиец, выдавший себя за перебежчика (VI. 38). Ни начало, ни конец тирании Стесагора не поддаются точной датировке. Из Геродота (VI. 103) можно лишь с некоторой долей вероятности заключить, что Мильтиад Старший пережил Кимона Старшего; стало быть, Стесагор стал тираном не ранее 525–524 гг. до н. э. А умер он не позже 515–514 гг. до н. э. (к тому моменту тираном был уже Мильтиад Младший).
К последнему мы сейчас и переходим, хотя он уже упоминался выше, — и вполне закономерно, поскольку он занимает очень важное место в труде Геродота. Но информация о нем, сохраненная историком (и, соответственно, филаидской традицией) имеет избирательный характер. Некоторые нюансы, которые могли бы быть опасны для репутации — как его собственной, так и его рода, пропущены.
Например, Геродот ничего не говорит об эпонимном архонтстве Мильтиада в период тирании Гиппия. И это вполне понятно: в те годы быть архонтом — это безусловно означало принадлежать к кругу Писистратидов. Далее, отец истории не приводит никаких сведений о первой жене Мильтиада, которая происходила, согласно интересной и достаточно вероятной гипотезе Уэйд-Гери[858], из Гиппиева дома. Названный исследователь предполагает также, что развод Мильтиада с первой супругой и женитьба на фракийской царевне Гегесипиле, возможно, означали разрыв с Писистратидами.
Мильтиад Младший — один из главных героев «Истории». Информация о нем, содержащаяся у Геродота, наиболее важна для реконструкции биографии этого выдающегося военного и политического лидера. Почти вся позднейшая нарративная традиция о Мильтиаде восходит к Геродоту[859] — а эта традиция со временем превратила марафонского победителя не просто в афинского или эллинского героя, но в одного из прославленных героев всей мировой истории. Очевидно, было в геродотовском Мильтиаде что-то такое, что побуждало многих видеть в нем ευεργέτης πρώτος κοινή της Έλλάδος (Paus. VIII. 52. 1), хотя сам он вряд ли когда-либо представлял себя в подобной роли. Тем более интересно проследить родовые корни рассматриваемой традиции.
Однако в труде Геродота нет единого и целостного рассказа о Мильтиаде — только ряд отдельных экскурсов. Большая их часть содержится в шестой книге «Истории», кульминация которой — сражение при Марафоне. Исследователям приходится приводить эти разрозненные факты во взаимное соотношение и правильную хронологическую последовательность.
При первом появлении у Геродота (IV. 137–138) Мильтиад характеризуется им просто как «афинянин, бывший полководцем и тираном херсонесцев, что на Геллеспонте» (του 'Αθηναίου, στρατηγέοντος καί τυραννεύοντος Χερσονησιτέων των εν Έλλησπόντω), без дальнейших подробностей. Но описанный в указанном пассаже его поступок говорит сам за себя. Контекст события — скифская экспедиция Дария (ок. 513 г. до н. э.). Персидский царь со своим войском только что перешел Дунай по специально наведенному для этого мосту и углубился в северопричерноморские степи. Вассальные греческие тираны, сопровождавшие его, получили приказ стеречь переправу. Они собираются на совет, и Мильтиад предлагает своим «коллегам» разрушить мост и оставить Дария погибать в Скифии. Но его предложение не принимается, поскольку остальные тираны, побужденные Гистиеем Милетским — главным оппонентом Мильтиада, заключают, что было бы неразумно губить царя, чья милость является главной опорой их власти в своих городах.
Аутентичен ли весь этот эпизод? Возникают серьезные сомнения. Слишком уж он похож на элемент апологетической традиции о Мильтиаде, уже зародившейся ко времени Геродота. Для сторонников Мильтиада сам тот факт, что их вождь служил в войске Дария, был крайне неудобен. Требовалось смягчающее обстоятельство, и таковым как раз становилось постулируемое предложение разрушить Дариев мост. Возможно, автор сей истории — сам Мильтиад; он, например, мог рассказать ее афинским судьям, когда его обвиняли как тирана после его возвращения на родину в 493 г. до н. э. «Эпизод с мостом» был очевидным и прекрасным свидетельством его скрытой оппозиции персам — если этот эпизод соответствовал действительности! Во всяком случае, выглядел он вполне правдоподобно, а главное — в тот момент не было никакой возможности проверить информацию о делах двадцатилетней давности.
Против историчности «эпизода с мостом» говорит также тот факт, что херсонесский тиран не подвергся абсолютно никакому наказанию со стороны Дария, когда тот возвратился из Скифии. Не приходится сомневаться, нашлись бы люди, готовые донести царю о вероломстве одного из его вассалов, если бы такое вероломство действительно имело место.
Правда, вскоре после скифской экспедиции Дария Мильтиад вынужден был бежать с Херсонеса. И Непот (Milt. 3) пишет, что причиной бегства якобы являлся страх царской мести. Но римский биограф здесь путает (это вообще для него характерно) два бегства Мильтиада из своего «княжества», относящиеся к 513 и 493 гг. до н. э. Если некритично принимать мнение Непота, возникают две альтернативных возможности: либо персидская кампания против Афин, окончившаяся Марафоном, началась непосредственно после скифского похода (что явно неверно), либо после «эпизода с мостом» Мильтиад преспокойно правил Херсонесом еще двадцать лет, а затем вдруг испугался гнева Дария и бежал (что явно абсурдно).
Гораздо более достоверно объяснение Геродота (VI. 40): кочевые скифские племена, возмущенные вторжением Дария, предприняли контрнаступление и вторглись на Херсонес. Мильтиад не дожидался их прихода, а заблаговременно бежал. Кстати, вот еще один аргумент против аутентичности «эпизода с мостом». Разве стали бы скифы воевать с человеком, который только что зарекомендовал себя их фактическим союзником? И разве стал бы Мильтиад, со своей стороны, обращаться в бегство, если вместо этого он мог просто напомнить скифам о своем недавнем дружественном им поступке?[860]
Упоминание о временной скифской оккупации Херсонеса содержится уже во втором экскурсе Геродота о Мильтиаде (VI. 34–41). Этот экскурс больше предыдущего; он включает сведения о дяде и брате Мильтиада, рассмотренные выше. Что же касается самого Мильтиада, «отец истории» повествует, что он после гибели Стесагора был послан дружественно относившимися к нему Писистратидами перенять власть над Херсонесом. Они дали ему только одну триеру, так что вряд ли Мильтиаду было так уж просто утвердиться в качестве тирана полуострова. Ему пришлось использовать хитрость и захватить ведущих аристократов (οί δυναστβύοντβς) херсонесских городов — эти лидеры, по всей видимости, не желали видеть его верховным правителем. Он нанял для охраны отряд наемников и женился на Гегесипиле, дочери фракийского царя Олора.
Но главное содержание интересующего нас геродотовского пассажа — второе бегство Мильтиада, на этот раз от финикийского флота Ахеменидов. Оно датируется 493 г. до н. э. — в это время персы завершали подавление Ионийского восстания. Нет никаких сведений — ни у Геродота, ни у какого-либо другого автора — об участии Мильтиада в этом восстании. Скорее всего, он предпочел выжидать до прояснения ситуации и не предпринимал никаких действий. Но он был афинянин, а для персов это очень много значило, поскольку Афины только что оказали поддержку мятежным ионийцам. Похоже, это была главная (если не единственная) причина, по которой персы хотели низложить и арестовать Мильтиада.
Тот, погрузив все свои богатства на пять кораблей, спасся. Лишь одно судно было захвачено персами — но именно на нем был Метиох, старший сын Мильтиада (от первой жены). Как рассказывает Геродот, Дарий не причинил ему никакого зла; он просто поселил его в Персии, дал жену-персиянку, и дети их считались уже персами.
Весь рассмотренный пассаж весьма запутан, даже противоречив. Мильтиад здесь не изображается в столь же однозначно положительном свете, как его дядя или как он сам в «эпизоде с мостом». Он жестоко обманывает херсонесскую знать; он дважды бежит в страхе; он оставляет сына в руках врагов (но Геродот специально подчеркивает, что с сыном ничего плохого не случилось)… В целом — поведение, не слишком подобающее аристократу. На первый взгляд может даже показаться, что здесь у Геродота отразилась какая-то иная традиция — не филаидская, а скорее враждебная по отношению к известнейшему представителю рода. Но только на первый взгляд!
Подойдем чуть более внимательно — и увидим, что всё поведение Мильтиада, как оно описано в данном экскурсе, проникнуто хитроумием (μήτις). А это качество в Элладе весьма ценилось и считалось похвальным. Героев «в стиле Одиссея» уважали не менее, чем героев «в стиле Ахилла». Стратагемы Мильтиада, его опережающие действия и т. п. — типичные проявления μήτις. Способность предвидеть события, которую он обнаружил, воспринималась как важное достоинство, в политическом деятеле — a fortiori