Интересно, что, как Геродот сообщает именно в рассматриваемом пассаже, старший сын Мильтиада носил имя Метиох — «обладающий хитроумием (μήτις)». Несомненно, Мильтиад назвал так своего отпрыска вполне сознательно, а не по семейной традиции: это имя нетипично для ономастикона Филаидов[862]. Из сказанного очевидно, что сам будущий марафонский победитель ставил μήτις очень высоко.
Как раз в связи с Марафоном Мильтиад в следующий раз появляется на страницах «Истории» (VI. 103 sqq.). Геродот указывает, что он был одним из десяти стратегов, командовавших афинским войском, которое выступило против персов. Далее следует уже знакомое нам отступление о его отце Кимоне, и тут историк сообщает, что Мильтиад был назван в честь своего дяди.
«Дважды ему удалось избежать смерти, — продолжает Геродот. — Первый раз финикияне преследовали его до Имброса, во что бы то ни стало стараясь захватить и доставить к царю. Затем, избежав преследования финикиян, он возвратился на родину и чувствовал себя уже в безопасности. Тогда враги схватили его и предали суду по обвинению в тирании на Херсонесе. Однако Мильтиаду удалось оправдаться и от этих обвинений, и он по народному избранию был назначен афинским стратегом».
Эта цепь событий — одно из самых малопонятных и загадочных звеньев в карьере Мильтиада. Геродот не сообщает о суде никаких подробностей, не поясняет, кто имеется в виду под «врагами». Среди последних мог быть почти любой видный политик тогдашних Афин, поскольку все эти политики с полным основанием могли считать Мильтиада опасным соперником. Можно, например, думать о Фемистокле, который как раз являлся в тот момент эпонимным архонтом и, соответственно, имел достаточно влияния, чтобы организовать судебный процесс. Другой вариант — Ксантипп, отец Перикла и лидер (или один из лидеров)[863] группировки Алкмеонидов: несколько лет спустя именно Ксантипп выступал обвинителем на другом суде над Мильтиадом.
Правовой базой для процесса 493 г. до н. э. был, судя по всему, древний афинский закон против тирании, цитируемый Аристотелем (Ath. pol. 16. 10)[864]. Относительно же органа, который судил Мильтиада, есть представляющееся вероятным мнение, что это был Ареопаг[865]. Но Геродот ничего об этом не говорит.
Как бы то ни было, между оправданием Мильтиада и его командованием при Марафоне — трехлетний временной промежуток. И за это время в жизни Мильтиада случились два события, о которых Геродот умалчивает. Первое — решение афинского народного собрания о казни персидских послов, прибывших от Дария около 491 г. до н. э., дабы требовать от афинян «земли и воды» (то есть подчинения). Павсаний (III. 12. 7) пишет, что за этот смертный приговор ответствен Мильтиад, и поэтому он со своим домом впоследствии пострадал (единственный из всех афинян, согласно Павсанию) от гнева Талфибия, божественного покровителя послов и глашатаев.
Перед нами — весьма интересный случай, ибо геродотовская интерпретация — совершенно иная. Сам факт казни послов «отцу истории» знаком, как и представление о «гневе Талфибия». Но он в деталях рассказывает только о том, как этот гнев поразил спартанцев (VII. 134–137). Что же касается Афин, он лишь говорит (VII. 133), что послы были там сброшены в пропасть, а затем продолжает: «Какое несчастье постигло афинян за их поступок, я не могу сказать, кроме того, что их земля и сам город были разорены. Впрочем, мне думается, опустошение Аттики произошло не из-за этого».
Как видим, во-первых, в версии Геродота в гибели послов виновно было не какое-то конкретное лицо, а все афиняне, которые, соответственно, и подпадали под гнев Талфибия; во-вторых, историк вообще не слишком-то верит в этот гнев. Ведь он считает, что разорение афинской земли персами явилось не божественным наказанием, а следствием каких-то иных причин.
Что за странное преображение благочестивого Геродота! Он здесь, пожалуй, более рационалистичен, чем где-либо на протяжении своего труда, и как будто бы не признает идею божественной кары как таковую. Но это впечатление ложно. Религиозные взгляды Геродота изучались в историографии весьма скрупулезно[866]. Разумеется, в связи с ними остаются спорные вопросы, но, кажется, все согласны в том, что вмешательство богов и героев в дела человеческие — чаще всего в целях мести — занимает видное место в «Истории». Примеров более чем достаточно. Так, сразу же (!) после только что цитированного пассажа следует длинный, великолепный рассказ о том, как спартанцам пришлось искупать гнев Талфибия. Контраст между геродотовским изложением схожих событий в Афинах и Спарте слишком поразителен, чтобы быть случайным. Несомненно, в двух соседствующих частях сочинения «отец истории» опирается на разные традиции. В случае со спартанцами это, скорее всего, спартанская традиция (возможно, официальная спартанская). Что же касается афинского случая, полагаем, не будет ошибкой предположить, что данная рационалистическая традиция, обеляющая прежде всего Мильтиада, исходила от Филаидов.
Казнь послов (совершенно независимо от того, что это были за послы, от кого и с какими требованиями они пришли) расценивалась как чудовищное нарушение элементарных международно-правовых норм. Любые послы считались лицами неприкосновенными. Конечно, нет никаких оснований ставить под сомнение само их умерщвление: в Афинах конца 490-х гг. до н. э. (канун Марафона!) возбуждение в связи с внутри- и внешнеполитическими проблемами столь возросло, что и не такое было возможно. И, наверное, не было афинянина, более настроенного против персов, чем Мильтиад. Так что версия Павсания, подчеркивающая его инициативы, выглядит вполне аутентично. Но, когда страсти позже улеглись, этот факт стал, мягко говоря, неудобен для рода Мильтиада. Слишком уж он вредил его посмертной славной репутации, а эта репутация, в формирование которой особенно большой вклад внес его сын Кимон, достигла своего пика в период раннего визита (или визитов) Геродота в Афины.
Порой не менее важно, что пропускает автор, нежели то, что он сообщает. Второй факт, отсутствующий у Геродота, — это так называемая псефисма Мильтиада, принятая афинской экклесией опять же по его предложению. Псефисма неоднократно упоминается другими источниками как пример смелой, патриотичной позиции (Demosth. XIX. 303; Arist. Rhet. 141 lalO; Paus. VII. 15. 7; cp. Paus. X. 20. 2). Насколько можно судить, постановление предполагало максимальный призыв гоплитов в ополчение, включая даже стариков, вышедших из призывного возраста. Более того, предусматривалось освобождение некоторого количества рабов, дабы сделать их воинами. И какие-то рабы действительно сражались при Марафоне в афинских рядах — впервые в истории Эллады, как утверждает тот же Павсаний (I. 32. 3). После битвы погибшие из их числа были погребены не там же, где павшие граждане, а в отдельной могиле, вместе с платейцами[867] (последние находились в зависимости от Афин).
Следовательно, информация об освобождении части рабов вполне достоверна. Наиболее вероятно и то, что инициатором выступил Мильтиад. А у Геродота ни о чем из этого — ни слова. И ясно почему: в классической Греции не было более одиозной и пугающей меры, чем освобождение рабов. Эта мера обычно считалась (и с полным основанием) как принадлежащая к репертуару тиранов. Мильтиад же был тираном (правда, в прошлом). И для авторов, желавших подчеркнуть это, упоминание об освобождении рабов оказывалось весьма подходящим. Но Геродот-то никоим образом не был намерен подчеркивать это тираническое прошлое своего героя, — напротив, затушевывал его. Уточним: не сам Геродот, а его информаторы из Филаидов. Потому-то псефисма в «Истории» и не фигурирует.
Возвращаясь к тексту «Истории», встречаем продолжение рассказа о Марафоне. Битва предстает очередным примеров проявленного Мильтиадом хитроумия (μήτίς), принесшего афинянам полную победу. Затем следует известный экскурс о мнимой измене Алкмеонидов, а сразу после этого отступления (запомним на будущее) Мильтиад появляется вновь. Это — последний геродотовский пассаж, связанный с ним (VI. 132–140).
«Хотя Мильтиад и прежде был в почете у афинян, — говорит историк, — теперь же, после поражения персов при Марафоне, приобрел еще больше влияния». В следующем году он возглавил морскую экспедицию на Кикладские острова. Поводом было то, что они помогали персам, но реальной целью похода было, похоже, элементарное ограбление островитян, что не особенно-то и скрывали. Также вполне вероятно, что у Мильтиада в связи с экспедицией были и свои личные цели: казалось не слишком сложным захватить какой-нибудь остров и сделать его своим новым владением взамен утраченного Херсонеса. Тиранические амбиции вряд ли могли быть чужды человеку, который уже побывал тираном[868].
Однако поход оказался неудачным. Единственный его эпизод, детально описанный Геродотом, — осада афинским стратегом Пароса[869]. Тенденциозность изложения в этом месте весьма усложнена, поскольку контаминированы различные традиции. Из последних в целом преобладает паросская, явно враждебная Мильтиаду.
Далее идет весьма короткий рассказ о втором суде над Мильтиадом. Главным обвинителем эксплицитно назван Ксантипп, а инкриминированное деяние обозначено как «обман афинян». Историк говорит, что Мильтиада судила сама экклесия (заметим, очень редкий случай!), а сам он не мог даже говорить в свою защиту из-за тяжелой травмы, полученной во время паросской кампании. Он лежал на ложе, а за него выступали друзья. Характерно, что они не пытались доказать неправоту обвинения, а вместо того вспоминали о его предыдущих подвигах, таких, как марафонская победа и захват Лемноса. Обвинитель настаивал на смертной казни, но суд постановил иначе. Приговор оставил Мильтиада в живых, но обязал его заплатить штраф в 50 талантов