Во всем этом экскурсе он предстает фигурой более неоднозначной, чем в остальных. Демонстрируются также и его достоинства, а не только пороки (хотя находится место и для пороков — тщеславия, хвастовства). Здесь и только здесь у Геродота образ Фемистокла сравнительно близок к реальному. Уж не потому ли это, что тут описываются экстраординарные почести, оказанные Фемистоклу в Спарте? Филаиды традиционно были друзьями лакедемонян.
Подведем итог в связи с Фемистокл ом: представляется вероятным, что представление о нем, воспринятое Геродотом, сложилось в рамках филаидской традиции. Безусловно, такое решение проблемы — не единственно возможное. Не исключено и влияние Алкмеонидов, поскольку последние были врагами Фемистокла не в меньшей степени, чем Филаиды. Но тут уместно рассмотреть, какой образ самих Алкмеонидов создает Геродот, и попытаться проверить, как этот образ соотносится со взглядами Филаидов.
Особенно интересен в данной связи пассаж (Herod. VI. 121 sqq.), в котором, как считается, историк выступает «адвокатом» Алкмеонидов. Уже было продемонстрировано, что в этой «апологии» нет никакой сознательно проводимой тенденциозности в пользу Алкмеонидов[887]. Более того, высказывалось и противоположное мнение: «апология Алкмеонидов» у Геродота — вообще не апология, а пародия на такие апологии, полная иронии[888]. «Отец истории» говорит о благородном происхождении Алкмеонидов — а сразу после этого добавляет смешную (и, конечно, выдуманную![889]) историю о том, как Алкмеон разбогател, посетив двор Креза и поведя себя там отнюдь не самым благородным образом (сравнение рассказа о Крезе и Алкмеоне с рассказом о Крезе и Мильтиаде — не в пользу представителя рода Алкмеонидов). Геродот называет Алкмеонидов главными противниками тиранов (μισοτύραννοι) в Афинах — и тут же приводит очередную смешную историю, о том, как сын Алкмеона Мегакл сватался к дочери сикионского тирана. Противоречия совершенно очевидны; они никак не могли укрыться ни от автора, ни от читателей.
В самом рассказе о сватовстве, как мы уже видели, Мегакл оказывается только вторым по достоинству среди претендентов, а первым — Филаид Гиппоклид. Гиппоклид в конечном счете проигрывает, но автор подчеркивает: он проиграл не потому, что оказался хуже конкурента, а только потому, что вел себя слишком вольно, а Мегакл был более послушен. Послушание же никаким образом не входило в число качеств, ценимых эллинскими аристократами.
Особенно интересно внимательное прочтение завершающей части геродотовской «апологии» (или псевдо-апологии) Алкмеонидов (VI. 131). «От брака же Мегакла с Агаристой родился Клисфен, который ввел филы и установил демократию в Афинах. Назван он был по имени деда по матери, тирана Сикионского. Так вот, этот Клисфен и Гиппократ были родными сыновьями Мегакла. А у Гиппократа был сын — другой Мегакл и дочь — другая Агариста (названная по Агаристе, дочери Клисфена [Сикионского. — И.С.]). Она вышла замуж за Ксантиппа, сына Арифрона. Когда Агариста ожидала ребенка, то имела видение во сне: ей представилось, что она родит льва. Несколько дней спустя она произвела на свет Перикла».
Этот небольшой отрывок полон ценной информации. Геродот освещает некоторые подробности из прошлого Алкмеонидов — и подробности эти таковы, что Алкмеониды, в частности, тот же Перикл, охотно забыли бы их. Во-первых, подчеркиваются семейные связи Клисфена Афинского и Клисфена Сикионского. Кстати, Геродот делает это и ранее в своем труде (V. 67): реформу фил «Клисфен (Афинский. — И.С.), мне думается, произвел, подражая своему деду с материнской стороны, тирану Сикиона». Во времена Геродота, когда само слово «тирания» стало одиозным, было, мягко говоря, не слишком деликатно указывать на чьи-либо связи с тиранами; а в случае с Клисфеном, имевшим репутацию «отца демократии», стойкого и потомственного борца с тиранией, такое указание должно было выглядеть просто-таки скандально.
Далее упоминается Алкмеонид Гиппократ, брат Клисфена. Казалось бы, незначительная подробность — но и тут есть свои «подводные камни». Имя Гиппократа — не алкмеонидское, оно принадлежало к ономастическому фонду Писистратидов. Отца самого Писистрата звали Гиппократом. Есть интересная, весьма вероятная гипотеза, согласно которой Мегакл назвал одного из своих сыновей именно в честь того самого Гиппократа[890] и это имело место в 550-х гг. до н. э., в период временного союза между Алкмеонидами и Писистратидами.
У Мегакла и Агаристы были, помимо Клисфена и Гиппократа, также другие сыновья, но Геродот о них ничего не говорит. Ему интересны только эти двое: ведь само упоминание их имен заставляло вспомнить читателей о связях Алкмеонидов с тиранией.
А затем идет родословная Перикла. Был ли Геродот в числе его друзей? Если это так, то в данном случае он поступил не так, как подобало бы другу. Периклу меньше всего были нужны напоминания о его семейных связях с «оскверненным» родом Алкмеонидов. Он рад бы был избавиться от подобного «наследия» и делал для этого всё. Еще с молодости его попрекали фамильным сходством с Писистратом[891], и ясно, что подобные упреки воспринимались им болезненно (Plut. Pericl. 7). И вот теперь родство между двумя афинянами подчеркивается Геродотом. Перикл позиционировал себя как чисто публичную фигуру, стремился отказаться от любых личных отношений (Plut. lос. cit), даже развелся с женой, которая, происходя из Алкмеонидов, являлась его родственницей[892]; а теперь его личные связи акцентируются Геродотом. Перикл провел закон, фактически запрещавший афинянам жениться на иноземках, поскольку дети от таких смешанных браков отныне теряли гражданские права; а теперь, опять же, в «Истории» каждый мог прочесть, что Перикл имеет смешанное, а не чисто афинское происхождение.
Наконец, обратимся к знаменитому эпизоду со сном Агаристы. На первый взгляд, рождение льва может восприниматься в позитивном свете, как символ благородства и славы: для нас лев прежде всего животное царственное, геральдическое. Так было и в некоторых древних государствах — но отнюдь не в Афинах! Более того, в этом полисе с его развитой демократией царственная символика была, мягко скажем, не самой приемлемой вещью, неизбежно порождала проблемы.
Дж. Харт совершенно прав, настаивая на двойственной природе образа льва[893], связанного не только с храбростью, но и с хищническим насилием. Точное значение сна Агаристы не ясно из геродотовского текста. Возможно, что историк сознательно ввел эту двусмысленность. Как бы то ни было, львиная символика подразумевала некую скрытую угрозу. «Не надо львенка в городе воспитывать», — говорит Эсхил в «Лягушках» Аристофана (Aristoph. Ran. 1431), причем имеется в виду не кто иной, как Алкивиад — родственник и подопечный Перикла.
Интересным и странным выглядит суждение Цицерона в трактате «О дивинации (I. 121): et, si mulier leonem peperisse visa esset, fore ut ab exteris gentibus vinceretur ea res publica, in qua id contigisset — «Если женщине приснилось, что она родила льва, то государство, в котором это произошло, будет покорено внешними племенами». Цицероновские толкования сновидений взяты через посредство Хрисиппа и Антипатра из сонника Антифонта (Ibid. 1.39). Этот Антифонт — автор V в. до н. э., и есть веские основания отождествлять его с Антифонтом — оратором и софистом, видным участником афинской интеллектуальной и политической жизни, лидером переворота «Четырехсот» (411 г. до н. э.)[894].
В таком случае данное толкование перестает казаться странным и становится осмысленным. На самом деле, Антифонт был младшим современником Перикла и, несомненно, читал Геродота. Он застал еще и значительную часть Пелопоннесской войны, вплоть до катастрофически закончившейся Сицилийской экспедиции. После провала последней конечное поражение Афин казалось неминуемым. Было самое время вспомнить об образе льва у Геродота. Перикл стоял у истоков Пелопоннесской войны, — собственно, его обвиняли в ее развязывании, равно как и в афинской эпидемии 420-х гг. до н. э., серьезно ослабившей полис. Трудно сказать, держал ли в уме Геродот все указанные импликации, но исключать этого нельзя. Историк совершенно точно был еще жив в первые годы войны. А может быть, и не только в первые: достаточно серьезные аргументы приводились в пользу публикации его труда около 414 г. до н. э.[895] Можно только гадать, кто первым написал о «сне со львом» — Геродот или Антифонт. Последний никоим образом не относился к сторонникам Перикла и его политики. Есть вероятность, что именно он, используя символический образ, показывал ее опасность для государства, а Геродот использовал эту информацию.
Итак, чего мы не находим в «Истории» — так это симпатии к Периклу. Вся «апология Алкмеонидов», рассмотренная выше, оказывается пассажем, ни в малейшей мере не защищающим ни Алкмеонидов, ни Перикла (хоть часто ее и воспринимают именно в этом смысле). Еще менее «проалкмеонидскими» являются другие экскурсы Геродота об этом роде. В них мы встречаем такие фигуры, как Мегакл, который то дружит, то враждует с тираном и к тому же грубо обманывает народ, или как Клисфен, который подкупает дельфийскую пифию в политических целях[896], подражает своей реформой фил сикионскому тирану, а также тайно бежит из Афин, страшась спартанца Клеомена (кстати, вот опять два симметричных эпизода: бегство Клисфена из Афин и его последующее возвращение афинянами — бегство Мильтиада с Херсонеса и его последующее возвращение долонками). Вообще бросается в глаза уже то, что такой видный деятель, как Клисфен, великий реформатор и «отец демократии», в труде Геродота выступает каким-то очень расплывчатым персон