τότ' είχον ότε Άπολλωνίδης κα'ι Πανα-
μύης έμνημόνευον, εί μη ύστερο-
ν άπεπέρασαν. τον νόμον τούτον
ήν τις' θέληι συγχεαι ή προθήτα-
[ι] ψήφον ώστε μη είναι τον νόμο-
ν τούτον, τα εοντα αύτο πεπρήσθω
και τώπόλλωνος είναι ιερά και α-
ύτόν φεύγειν αίεί' ήν δε μη ήι αύτ-
ωι αξία δέκα στατήρων αύτόν [π]-
επρήσθαι επ' έξαγωγήι καί μη[δ]-
αμά κάθοδον είναι ες' 'Αλικαρν-
ησσόν. 'Αλικαρνασσεων δε τώς' σ-
υμπάντων τούτωι ελεύθερον ε[ΐ]-
ναι, ός' άν ταυτα μη παραβαίνηι κατό-
περ τά όρκια εταμον καί ώς' γεγραπτ-
αι εν τώι Άπολλω[νί]ωι, επικαλεν.
Остановимся на случаях упомянутых выше небезусловных конъектур. В стк. 8–9 следуем восстановлению, принятому Диттенбергером и Мейггсом—Льюисом, которое представляется предпочтительнее по сравнению с предлагавшимся альтернативным: τ]ός' μνήμονας' μή παρ[α]διδό[ναι] μήτε γην κτλ. В стк. 20 на камне до его порчи стояло ΟΡΚΩΣΙΤΟΣ; эмендация όρκώ[ι]σ<α>ι τος (также принятая Диттенбергером и Мейггсом—Льюисом) дает более удовлетворительную грамматическую конструкцию, нежели όρκώ(ι}σι τος. Наконец, в стк. 7 генитив варварского имени Θεκυΐλω может быть прочитан также Όεκυιλω (из-за оговаривавшегося выше наличия точек в центре омикронов в надписи, о которой идет речь. Однако конкретное чтение данного (очевидно, карийского) антропонима совершенно иррелевантно для интересующих нас здесь вопросов.
Перевод: Совместная сходка галикарнасцев и салмакитов, а также Лигдамид, на священном народном собрании, в пятый день от начала месяца гермеона, когда пританом был Леонт, сын Оассассия, а должностным лицом, ответственным за строительство храма, — Сариссолл, сын Фекиила, постановили следующее в отношении мнемонов: не следует передавать ни землю, ни дома мнемонам в год занятия этой должности Аполлонидом, сыном Лигдамида, и Панамием, сыном Касболлида, а со стороны салмакитов — Мегабатом, сыном Афиасида, и Формионом, сыном Паниассида. Если же кто-либо пожелает судиться о земле или домах, пусть он подаст иск в течение восемнадцати месяцев с тех пор, как принято это постановление; судьи же должны принять у него клятву согласно действующему ныне закону: «Что установят мнемоны, то должно иметь силу». Если же кто-либо подаст иск позже установленного срока в восемнадцать месяцев, лицо, владеющее землей или домами, должно принести клятву, принимать же у него клятву должны судьи, получив за это гемигекту; клятва приносится в присутствии противной стороны. Во владении же землей и домами остаются те лица, которые ими владели тогда, когда мнемонами были Аполлонид и Панамий, если позже они не утратили этого права по суду. Если кто-либо пожелает отменить этот закон или предложит провести голосование о том, чтобы этот закон утратил силу, имущество такого человека следует продать с торгов и посвятить Аполлону, а самого его отправить в вечное изгнание; если же его имущество оценивается менее чем в десять статеров, то его самого продать в рабство на чужбину, и пусть никогда ему не будет возвращения в Галикарнасе. Выступить с обвинением против него может любой свободный гражданин из числа всех галикарнасцев, не нарушавший это постановление, согласно тому, что гласят клятвы и что записано в храме Аполлона.
А теперь перейдем к концептуальной части исследования и сформулируем некоторые принципиальные наблюдения над историческим содержанием надписи, а также выскажем ряд сопутствующих соображений[967].
Прежде всего отметим, что Лигдамид[968], правивший в Галикарнассе на момент принятия закона, был то ли внуком, то ли младшим сыном (источники оставляют место для разногласий по данному вопросу[969]) знаменитой «женщины-тирана» Артемисии, отличившейся на стороне персов в Саламинской битве 480 г. до н. э. и столь ярко, колоритно изображенной в «Истории» ее земляка Геродота. Лигдамида, фигурирующего в надписи, принято обозначать как Лигдамид II (или Лигдамид Младший), дабы отличать его от его предка, другого Лигдамида — тоже галикарнасского тирана, отца Артемисии.
В правление Артемисии город входил еще в состав Ахеменидской державы, но при Лигдамиде II стал членом Афинского морского союза. Произошло это, скорее всего, после победы Кимона при Евримедонте, около 468 г. до н. э.[970] Правда, в списках фороса галикарнасцы появляются только в 454 г. до н. э. Но этот факт ровно ни о чем не говорит, поскольку сами такие списки были введены именно тогда, в связи с перенесением союзного казнохранилища с Делоса на афинский Акрополь. Точнее, этот факт говорит только об одном: что к указанному году Галикарнасе уже находился в числе союзников. Иными словами, он дает лишь terminus ante quem.
Однако Лигдамид остался у власти, афиняне не торопились его свергать, несмотря на то, что он принадлежал к династии, традиционно проперсидски настроенной. Наверное, Афины при большой необходимости могли бы «убрать» этого правителя, используя свои военные силы, но не сочли нужным или не решились. Государственный переворот, инспирированный внешней силой, мог бы породить скандальную ситуацию, оттолкнуть от афинян некоторых из их малоазийских союзников.
С Лигдамидом, очевидно, афинским властям удалось договориться. А может быть, этот правитель сам, почувствовав кардинальное изменение ситуации, вовремя переметнулся со стороны персов на сторону новых хозяев Эгеиды и в результате смог сохранить за собой галикарнасский «престол». Такая ситуация была в Афинском морском союзе редкой, но не уникальной. Известны два тирана — Тимн и Пигрет, правившие в малых городах того же карийского региона и оставшиеся во главе своих городов даже после их вступления в союз. Судя по всему, пребывание полиса в этом союзе и сохранение в полисе тиранического правления не были вещами абсолютно несовместными. Всё зависело от того, насколько тиран был послушен воле Афин, насколько тем удавалось найти с ним общий язык.
Надежды тех граждан Галикарнасса, которые были противниками тирании, оказались разрушенными. И эти граждане решили действовать самостоятельно, на свой страх и риск[971]. Ими был составлен заговор с целью свержения Лигдамида (не исключено, что все-таки имело место тайное афинское содействие заговорщикам). Заговор возглавлял знатный галикарнасский аристократ Паниасид (Паниассид), виднейший эпический поэт, а в числе участников, судя по всему, находился также его совсем юный в то время племянник — будущий «отец истории».
Однако заговор потерпел неудачу; Паниасид был убит, а Геродоту пришлось бежать с родины. Ему было предоставлено убежище на Самосе, и произошло это, очевидно, по согласованию с Афинами: Самос на тот момент уже был одним из самых давних и надежных членов Афинского морского союза. По нашему мнению, именно в период пребывания на этом острове, причем довольно скоро после переселения из Галикарнасса (в тех же 460-х гг. до н. э.), Геродот установил прочные связи с афинским полисом, его политической элитой[972], что и обусловило в значительной степени проафинскую тенденцию многих мест его труда. Что же касается датировки галикарнасского заговора, то, опираясь на один косвенный намек у Евсевия Кесарийского (Chron. 01. 78, 1), считаем возможным отнести событие к 468/467 г. до н. э.
Далее ситуация становится более запутанной. В биографии «отца истории» имеется один крайне загадочный и сомнительный эпизод. Упоминание о нем встречаем только в одном, причем весьма позднем источнике — посвященной Геродоту статье византийской энциклопедии «Суда». После описания пребывания историка на Самосе там сказано буквально следующее: «Прибыв же в Галикарнасе, он изгнал тирана. Позже, увидев, что сограждане ему завидуют, он добровольцем отправился в Фурии, где афиняне основывали колонию. Там он умер и похоронен на агоре» (Suid. s. ν. Ηρόδοτος).
Под «тираном» здесь имеется в виду, несомненно, всё тот же Лигдамид II. Когда он был-таки свергнут, в точности не известно. Можно сказать только, что это произошло в 450-е годы до н. э., причем, скорее всего, до 454 г., когда, как мы уже упоминали, Галикарнасе появляется в податных списках Афинского морского союза, как раз тогда введенных. Дело в том, что в этих списках он как политический субъект значится следующим образом: «галикарнасцы». Если бы в тот момент во главе Галикарнасса стоял еще Лигдамид, то в качестве плательщика фороса, скорее всего, фигурировал бы именно он, а не галикарнасская гражданская община. Прецеденты есть: в тех случаях, когда в союз входили государства, управляемые тиранами (несколько таких примеров имеется), то в податных списках обычно стояли именно их имена, а не названия полисов.
Но при каких обстоятельствах Лигдамид лишился власти — об этом никаких надежных сведений нет. Совершенно непонятно, насколько можно доверять уникальной, беспрецедентной, ничем не подтверждающейся информации, содержащейся в «Суде», о том, что Геродот сыграл чуть ли не главную роль в новом перевороте. Каков источник этих данных в памятнике, отделенном от событий полутора тысячелетиями? Не домыслы ли перед нами? В огромном византийском словаре, наряду с ценными и полезными сведениями, мы встречаем более чем достаточно разного рода «словесной шелухи», псевдофактов и квази-фактов, не вызывающих никакого доверия.
С одной стороны несомненно, что Геродот, еще в молодости оказавшись в изгнании, страстно желал вернуться на родину. И эта ностальгия красной нитью прошла через всю его жизнь. Как пишет Плутарх (Мог. 868а), «другие считали его фурийцем, сам же он был сильно привязан к галикарнасцам». Но, с другой стороны, события, как они описаны в «Суде», кажется, вступают в некоторое противоречие с хронологией известных фактов из жизни Геродота. Действительно, из содержания цитированной словарной статьи можно понять, что второе пребывание «Отца истории» в Галикарнассе имело место непосредственно перед его отбытием в Фурии около 444–443 гг. до н. э. Однако как раз в это время Геродот находился не в Галикарнассе, а в Афинах, читал там отрывки из своего труда, был удостоен почестей и денежной награды