[989], изобилующему, в частности, пассажами о редких животных, их повадках и физиологических особенностях. Местами Стагирит просто принимает данные Геродота к сведению, не подвергая их какому-либо сомнению. Таков рассказ о симбиозе крокодила и птички трохила (Arist. Eth. Eud. 1236b9; ср. Herod. II. 68). Но случается, что он и оспаривает историка, упрекая того в чрезмерном легковерии. Именно так Аристотель относится к сообщениям Геродота о том, будто бы рыбы-самки оплодотворяются, проглатывая молоки самцов (Arist. De gen. anim. 756b6; cp. Herod. II. 93), или о том, будто бы у эфиопов семя черного цвета, как и они сами (Arist. Hist. anim. 523а 17; De gen. anim. 736a 10; cp. Herod. III. 101). В своей полемике философ остроумно замечает: из того, что эти люди чернокожи, вовсе не вытекает, что у них всё черное: зубы-то у них белые. Впрочем, последний вопрос, строго говоря, уже не относится к сфере зоологии.
Особенно интересно знать, в какой мере отражены данные Геродота в единственном собственно историческом из дошедших до нас трактатов Аристотеля, а именно в «Афинской политии». Мы не касаемся здесь дискуссионного вопроса о том, кто в действительности написал эту небольшую книгу — сам глава Ликея или кто-то из его учеников[990]; Аристотель, во всяком случае, авторизовал трактат и издал его под своим именем.
Сравнение информации, содержащейся в «Истории» и в «Афинской политии», приводит к однозначному выводу: Геродот послужил одним из главных источников перипатетического сочинения о государственном устройстве афинян. В значительной степени именно на фактах, сохраненных Геродотом, базируется в конечном счете присутствующее в этом сочинении изложение следующих событий: появление в архаической Аттике трех региональных группировок (Arist. Ath. pol. 13. 4–5); установление тирании Писистрата, шедшая с переменным успехом борьба этого политика за власть, те уловки, которые он применял для победы над своими соперниками (Arist. Ath. pol. 14–15); правление сыновей Писистрата — Гиппия и Гиппарха, убийство последнего в результате заговора Гармодия и Аристогитона (Arist. Ath. pol. 18); свержение Гиппия спартанским войском по инициативе Алкмеонидов (Arist. Ath. pol. 19); борьба Клисфена и Исагора, приведшая к установлению демократии, отражение нового спартанского нашествия (Arist. Ath. pol. 20).
Иными словами, протяженный отрезок архаического периода истории Афин освещен Аристотелем преимущественно с опорой на Геродота. Разумеется, пользовался Стагирит и другими источниками (в особенной степени — «Аттидами», «краеведческими» трудами местных афинских историков), а также собственным осмыслением событий. В результате он далеко не во всём согласен с «отцом истории», местами приводит иные версии событий, местами сообщает новые, не встречающиеся у Геродота подробности. Но всё это производит впечатление «усовершенствования», уснащения деталями некоего базового текста, каковым в данном случае бесспорно выступают афинские логосы Геродота.
В связи с этим уместен вопрос: почему же в «Афинской политии», в своих соответствующих частях столь прочно привязанной к геродотовой «Истории», есть только одна-единственная ссылка на Геродота, да и то по мелкому, почти ничтожному поводу (Arist. Ath. pol. 14. 3; ср. Herod. I. 60)? Но этот вопрос можно решить только при условии учета того обстоятельства, что у античных историков была принципиально иная культура ссылок на предшественников по сравнению с той, которая привычна для нас[991]. Ссылались, за редкими исключениями, лишь тогда, когда полемизировали (да и то не всякий раз), или когда приводили версию, отличающуюся от общепринятой, или когда автор хотел горделиво показать, что ему удалось отыскать редкий, ранее неизвестный источник; в остальных же случаях не прибегали к ненужной перегрузке читателя «справочным аппаратом».
Приложение 3.Сухопутные маршруты глазами «народа моря»: Геродот о некоторых трансконтинентальных путях[992]
Как известно, первые в европейской историографии относительно подробные описания трансконтинентальных путей содержатся в труде «отца истории» — Геродота. И это не удивительно, поскольку сам Геродот был неутомимым странником и в своей жизни путешествовал больше, чем любой другой античный автор[993]. Вполне закономерно, что его влекла к себе проблематика пути, — мы бы даже сказали, риторика пути, в том числе и как социокультурного, ментального феномена.
В то же время, исследуя данные о путях, приводимые Геродотом, необходимо учитывать, что он был типичным представителем античного греческого мировоззрения. А это мировоззрение подразумевало довольно специфическое восприятие пути как такового; данный фактор никак нельзя сбрасывать со счетов. В чем же заключалась специфика?
Ключевыми ландшафтными особенностями региона, где развивалась древнегреческая цивилизация (т. е. юга Балканского полуострова и Эгейского бассейна) следует назвать, во-первых, в высшей степени гористый рельеф, зачастую весьма трудный для регулярного преодоления людьми, во-вторых же, почти повсеместную доступность морских просторов. В таких условиях вполне естественно, что эллины отдавали значительное предпочтение водным маршрутам перед сухопутными. В этом смысле они были в полной мере «народом моря», подобным, скажем, финикийцам[994], а с другой стороны — весьма отличным от персов или римлян.
Море соединяло и связывало греков (как друг с другом, так и с внешним миром), суша же в известном отношении разделяла. Добраться из одного полиса в другой, даже недалеко расположенный, сплошь и рядом было гораздо проще и быстрее на корабле, чем карабкаясь через горные перевалы. Море воспринималось как «своя» стихия, а огромные сухопутные пространства, нависавшие над Элладой с севера и протягивавшиеся от нее на восток, — как стихия «чужая». Радостный вопль воинов Ксенофонта, после длительного похода по ахеменидским территориям завидевших на горизонте полоску Эвксинскош Понта: «Таласса! Таласса!» — служит идеальным контрапунктом к крику впередсмотрящего на колумбовой каравелле: «Земля! Земля!».
Трансконтинентальные пути осмыслялись греками классической эпохи в целом и Геродотом в частности в контексте семантики «чужого», «иного»[995]. В том же контексте должны осмыслять соответствующие геродотовские свидетельства и мы. В данной работе это будет показано на конкретном примере двух описанных Геродотом знаменитых маршрутов: пути, ведшего из Северного Причерноморья, от скифов, далеко на восток, к зауральским исседонам и далее вплоть до легендарных гипербореев (Herod. IV. 13; IV. 16–33), а также «Царской дороги», связывавшей западные области Персидской державы с ее центральным регионом (Herod. V. 49; V. 52–54). Оговорим, что здесь эта проблематика может быть рассмотрена лишь предельно конспективно.
В рассказе о первом из этих путей[996] риторика «иного» особенно интенсивна, что претворяется, в частности, в изобилие демонстративно фантастических, сказочных сведений. Это обстоятельство чрезвычайно затрудняет вычленение исторических элементов из повествования, которое в этом месте у Геродота зиждется на данных «Аримаспеи» — произведения Аристея Проконнесского, поэта и прорицателя-чудотворца архаической эпохи. Опираясь на одни и те же тексты, где только исследователи не локализуют, например, пресловутых гипербореев! Даже если взять только отечественные работы самого последнего времени, то И. В. Пьянков отождествляет их с китайцами[997], а Е. А. Круглов — с жителями Северного Приуралья, бассейнов Печоры и Верхней Вычегды[998]. Разумеется, присутствует и широкий спектр иных разнообразных мнений.
Снова и снова приходится ставить вопрос о корректности далеко идущих реконструкций на основе заведомо мифологизированного нарратива, тем более что сам Геродот констатирует (IV. 32): «О гипербореях ничего не известно ни скифам, ни другим народам этой части света, кроме исседонов. Впрочем, как я думаю, исседоны также ничего о них не знают…» Зато почему-то лучше всех знают о гипербореях греки, как, например, Гомер, упомянутый Аристей или жрецы храма Аполлона на острове Делос (IV. 33).
В геродотовском повествовании о рассматриваемом здесь пути прослеживается следующая закономерность: чем дальше в глубь материка — тем меньше достоверных, верифицируемых деталей и тем больше сказочного ореола. В целом, поскольку маршрут к исседонам, несомненно, имел важный торговый аспект, сохранившиеся у Геродота сведения о нем, скорее всего, имеют одним из главных первоисточников купеческий фольклор. Этот последний, как показывают наблюдения на материале разных эпох и цивилизаций, особенно сильно тяготеет к фантастике, использовавшейся не в последнюю очередь для того, чтобы отпугнуть потенциальных конкурентов. В целом, на наш взгляд, данное место «Истории» более пригодно для изучения картины мира греков архаической и классической эпох, нежели восточноевропейских реалий в строгом смысле слова.
Что же касается описания Геродотом «Царской дороги» (he hodos he basileie) в Персии[999], то оно имеет совершенно иной, резко контрастный по сравнению с вышерассмотренным характер: никакой мифологии и максимум конкретики. Детально перечислены области и основные пункты, через которые проходит маршрут, — от Эфеса и Сард до Суз; более того, указаны точные цифры расстояний между ними.
Согласно наиболее распространенному мнению, весь этот пассаж почерпнут Геродотом из труда своего непосредственного предшественника — Гекатея Милетского. Это вполне возможно, хотя и не обязательно. В литературе существуют очень разные оценки степени влияния Гекатея на Геродота — от максималистских