Отметим еще одно характерное отличие от современной практики: сутки начинались не с утра, а с вечера, с заката солнца (Gell. III. 2. 4). Это безусловно относится к датам лунного архонтского календаря[1065], что выглядит достаточно естественным именно в связи со счетом «по лунам». Но, видимо, не иначе было и с календарем гражданским. Так, у Аристотеля (Ath. pol. 44. 1) указано, что эпистат (председатель) пританов, сменявшийся каждые сутки, «состоит председателем в течение ночи и дня», и ночь, как видим, названа первой. А это должно означать, что эпистат вступал в должность вечером.
Единицы измерения времени, промежуточной между днем и месяцем (как наша неделя), у греков классической эпохи еще не было. В целом, подводя итоги этой части работы, в которых рассматривались проблемы календаря, следует отметить: опять мы наблюдаем скорее не привычное нам «течение времени», а «шаг времени», «поступь времени». А если всмотреться очень пристально, то даже две параллельных поступи неких виртуальных существ: четкий, размеренный шаг гражданского календаря, а рядом — несколько сбивчивый и запинающийся шажок календаря архонтского.
Теперь снова изменим масштаб рассмотрения, взяв более крупный временной охват: как мы выше перешли от часов к календарю, так перейдем от календаря к летосчислению. Здесь современного человека ждут особенно неожиданные сюрпризы. В нашу плоть и кровь вошло: года должны обозначаться числами. Не столь важно даже, от такой точки ведется отсчет этих чисел — будь то Рождество Христово или «сотворение мира», хиджра или появление на свет Будды, — сколь важен именно сам этот принцип, позволяющий четко ориентироваться в линейном времени.
Что касается греческого полисного мира классической эпохи, то, во-первых, мы можем уже заведомо быть уверены, что в каждом полисе применялось собственное летосчисление. Факт сам по себе достойный внимания: основывается он на том обстоятельстве, что каждый полис являлся независимым государством. Но ведь в последующие эпохи, вплоть до наших дней, ничто не мешало и не мешает различным государствам пользоваться одним и тем же летосчислением, никто не видит в этом какого-то ущемления суверенитета. А в античной Элладе видели! Полис, перешедший на летосчисление другого полиса, мог сделать это только в результате попадания в политическую зависимость от него.
Но, более того, построение летосчисления путем присвоения каждому году порядкового номера — это уже послеклассический феномен. В эпоху эллинизма получили распространение различные «эры»[1066], ведшие свой отсчет от какого-либо важного события в истории того или иного государства: например, чрезвычайно распространенная на эллинистическом Востоке «селевкидская эра» — от момента утверждения Селевка I в Вавилоне в 312 г. до н. э.
Что же касается эпохи классики, то тогдашние летосчисления основывались не на «эрах», а на чередовании эпонимных, т. е. дававших свое имя году, магистратов. В Афинах таковым был первый архонт; но, кстати, далеко не во всех полисах эпонимные функции выполняло высшее должностное лицо. Например, в Аргосе эту роль играла жрица святилища Геры.
Год именовался по имени эпонима. Иными словами, там, где нам привычнее сказать «имярек родился в 480 г. до н. э.», единственным способом выражения для афинянина было «имярек родился при архонте Гипсихиде» (или «при архонте Каллиаде», поскольку 480 г. до н. э. по христианскому летосчислению соответствует второй половине архонтского года Гипсихида и первой половине архонтского года Каллиада).
В результате ориентация в протяженности хронологических отрезков была значительно затруднена. В каждом полисе, разумеется, велся список эпонимных магистратов, и он обычно выставлялся в одном из главных общественных мест города, дабы каждый желающий мог ознакомиться с ним. Так, в Афинах список первых архонтов, высеченный на большой каменной стеле, находился на Агоре; фрагменты этого списка обнаружены в ходе археологических раскопок[1067]. Из-за этой фрагментарности материала далеко не все имена эпонимов, особенно для ранних периодов афинской истории, известны современной науке[1068].
Начинался список архонтов с 683 г. до н. э., когда период пребывания этих магистратов в должности был ограничен до одного года (ранее был десятилетним)[1069]. В сформировавшемся полисе вообще наличествовала тенденция избирать должностных лиц именно на годичный срок. И это, безусловно, способствовало возложению на них, в числе прочих, также и эпонимных функций. Однако неудобство подобного способа летосчисления налицо: он позволял соотносить друг с другом годы разных эпонимов только при условии непосредственной консультации со списком. Если, например, в 450 г. до н. э. гражданин заявлял, что он родился при архонте Каллиаде, и нужно было определить его возраст (а возрастной ценз применялся в Афинах в ряде ситуаций политической жизни), нужно было идти на Агору, находить там в списке архонтов Каллиада и скрупулезно подсчитывать годы. А в домах у афинян, разумеется, «личных копий» этого списка отнюдь не было.
В результате в повседневной жизни преобладал счет крупных отрезков времени не по архонтским годам, а по поколениям (γενεαί). Однако поколение — очень уж неопределенная по своей протяженности единица. Не было единого представления о длине одного человеческого поколения. Так, Геродот (II. 142) соотносит три поколения со столетием. Стало быть, одно поколение соответствует 33,3 годам. Однако случалось, что поколение принимали и за 40 лет, и за 25[1070] (у того же Геродота есть следы и того и другого измерения). Столь субъективный подход, разумеется, никак не способствовал точности датировок сколько-нибудь отдаленных во времени событий. Парадоксальным образом ситуация с поколениями коррелирует с ситуацией, которую мы наблюдали в случае с самыми малыми временными единицами — часами. И там, и там — некая расплывчатость, отсутствие строгого критерия.
Но как же? — могут возразить нам. А знаменитый отсчет времени по олимпиадам — четырехлетним промежуткам между панэллинскими играми в святилище Зевса Олимпийского на западе Пелопоннеса? Да, датировка того или иного события конкретным годом конкретной олимпиады, если она имеется в источнике, — великолепное подспорье для исследователя, позволяющее выстраивать ход этих событий с максимально возможной хронологической точностью. Тем более что данное летосчисление имело общегреческий характер, а не относилось лишь к одному какому-нибудь отдельно взятому полису.
Однако, прежде всего, счет по олимпиадам — достижение уже послеклассического времени. Впервые он, насколько известно, был использован раннеэллинистическим историком Тимеем из Тавромения[1071], да и то далеко не сразу нашел к себе однозначно положительное отношение со стороны коллег Тимея. Вне сомнения, это явилось важной вехой. Как справедливо отмечает В. Н. Илюшечкин, «Тимей… был первым, кто предложил вместо принятого использования датировок по правлению должностных лиц ввести единую хронологию на основе летосчисления по олимпиадам. Это была попытка создать общегреческую хронологическую модель, к которой можно было бы "привязать" исторические события… Во всяком случае, это было существенным нововведением, которым воспользовались и последующие поколения греческих историков. Хронологическая система, принятая до Тимея и основанная на списках правления должностных лиц (архонтов-эпонимов и т. п.), была весьма несовершенной и в любом случае предполагала наличие полного списка; гораздо удобнее стало использовать хронологию, основанную на упорядоченных списках олимпийских победителей, поскольку она оперировала числами»[1072].
Как бы то ни было, перед нами симптом уже новой эпохи, для которой было характерно создание историками сочинений в формах всемирной хроники, — феномен, классической Греции в целом чуждый[1073]. Для всемирной хроники, разумеется, было более чем желательно единое (хотя бы и условное) согласованное летосчисление, а не пестрый калейдоскоп полисных эпонимных летосчислений. Но, подчеркнем, в этом были заинтересованы именно историки, и почти исключительно только в их трудах находим мы счет по олимпиадам. Достоянием политической и повседневной форм жизни он никогда не стал. Ни одно государство официально не перешло на «олимпийскую эру».
Сильной стороной хронологических построений представителей классической греческой историографии был не абсолютный, а относительный аспект. Историки преуспели в построении синхронизмов между различными событиями в различных регионах, что позволяло с большой степенью точности соотнести их друг с другом. Базовый синхронизм, главный для античной греческой истории, вписавший ее в круг мировых событий, был установлен Геродотом[1074]. В терминах его времени он формулировался примерно так: шестой год после смерти Дария соответствует архонтству Каллиада в Афинах. В переводе же на язык более привычных для нас категорий он будет звучать следующим образом: поход Ксеркса на Грецию имел место в 480 г. до н. э. От этого синхронизма отталкивались впоследствии все историки, как античные, так и последующих эпох; он сохраняет всю свою силу и по сей день.
В связи с затронутым выше вопросом о поколениях небезынтересно для нашей темы будет рассмотреть сопряженную проблематику соотношения времени и человеческой жизни. Здесь следует в первую очередь отметить восприятие жизни как цикла, делящегося на ряд возрастных стадий. Эти стадии наиболее наглядно описаны в стихотворении афинского мудреца, законодателя и поэта Солона, известном под названием «Седмицы человеческой жизни» (Sol. fr. 19 Diehl):