Собирание цветов оказалось делом опасным не только для героини турецкой волшебной сказки, но и для дочери Зевса и Деметры — Персефоны. Согласно греческому мифу, Персефона собирала на лужайке цветы: розы, фиалки, гиацинты, ирисы и нарциссы. Именно в это время из трещины в земле появился повелитель царства мертвых Аид, похитил Персефону и умчал ее на золотой колеснице в подземный мир[81].
В турецких волшебных сказках также используются образы розы, фиалки, гиацинта и, кроме того, тюльпана. При этом цветочные образы выполняют разные функции в сюжетах сказок. Так, фиалка упоминается при сравнении нежности кожи рук (тем самым намекается на исключительность всего облика) героини. Ее мать во время прогулки по саду восклицает: «Дочка моя, чью руку даже лепесток фиалки поранит, не ходи по саду, потемнеешь…» Эти слова услышал проезжавший мимо сада падишах и захотел познакомиться с обладательницей таких нежных рук поближе, что явилось завязкой сюжета («Дочка моя, чью руку даже лепесток фиалки поранит…»).
Образы тюльпана и гиацинта используются в ритмизованной присказке, являющейся, видимо, клише. Так, в сказке видинских турок героиня отправляется в долгий путь разыскивать своего суженого: «Шла она, шла, мало ли шла, много ли шла, как говорится: „Тюльпаны, гиацинты обрывая, / Куря табак и кофе попивая, / Свой долгий путь слезами поливая…“» («Дочь падишаха и Билеиз»), что не в полной мере соответствовало тем лишениям и трудностям, которые, согласно сюжету, должна была претерпеть героиня. В турецкой сказке из собрания Боратава долгий путь, проделанный героями, описывается очень похоже, хотя эта сказка не является вариантом предыдущего текста: «После того как юноша и девушка проехали, наслаждаясь тюльпанами и гиацинтами, попивая кофе и покуривая табак, довольно большое расстояние, им попался мост через речку» («Отец шести дочерей»). В обоих случаях упоминание цветов не связано с общим содержанием сюжетов и не является конкретизирующей детализацией пути героев.
Более существенную смысловую нагрузку несет образ розы в разнообразных семантических вариациях, куда входят: «семь ветвей розы» — ими нужно стегать девушку до тех пор, пока она не попросит пощады («Самая-Прекрасная-в-Мире»); «куст розы» — в него превращается девушка, преследуемая дэвами («Дочь падишаха и Билеиз»); цветущие розы в качестве украшения моста — по нему героиня должна прийти к своему жениху («Илик-Султан»); сетование героини: «…из-за тебя увяло мое тело, которое раньше цвело, как роза»; благопожелание отца своему новорожденному ребенку: «…да будет он осыпан розами» («Шахзаде Хюсню-Юсуф»).
В одной из сказок упоминаются розовые лепестки в довольно неожиданном аспекте. Герой сказки спрашивает у своей матери, как ему определить, является ли появившийся у них гость действительно юношей или это переодевшаяся в мужское платье девушка. Мать отвечает, что есть способ это узнать — нужно под простыню гостя насыпать розовых лепестков: «…Девушки очень горячие. Если это девушка, то к утру лепестки высохнут» («Отец шести дочерей»).
Упоминается также розовая вода: «И вот уже празднуют свадьбу, заключают брак, разбрызгивают розовую воду, воскуряют благовония» («Аху-Мелек»).
Таким образом, роза в сказках упоминается чаще других цветов, ее образы используются более многопланово, они связаны с определенными мотивами и обычно характеризуют важные сюжетные ситуации в структуре сказок.
Обращает на себя внимание то, что в сказках не встречаются описания внешности красавиц-героинь путем сравнений с розой и тюльпаном, что так распространено в классических литературах Ближнего и Среднего Востока, где эпитеты «розоликая» и «тюльпаноликая», а также другие художественные средства, использующие образы розы и тюльпана, являются общим местом. Справедливости ради следует заметить, что в сказках вообще не слишком много уделяется внимания внешности героинь, но в тех случаях, когда описание все же имеется, мы обнаруживаем другой набор сравнений, в которых используются растительные образы: «…стан словно чинара, косы вьются как змеи, брови полумесяцем, глаза будто у газели, губы — вишня, нос — лесной орешек, зубы как жемчужинки, а шея словно хрусталь» («Аху-Мелек»).
Несмотря на нечастые упоминания конкретных цветов, они заслуживают внимания, поскольку являются деталью, фиксирующей географию появления и бытования сказочных сюжетов. Они также свидетельствуют о распространении и популярности данных цветов у разных народов с глубокой древности до наших дней, что безусловно сближает народы и во временном, и в пространственном планах. Иными словами, если люди любят одни и те же цветы, то в этом отражается общая культурная традиция, степень бытовых контактов и близость человеческих вкусов.
Чтобы представить себе весь культурный контекст турецких сказок, представляется полезным привести здесь некоторые предания и легенды, связанные с упоминающимися в сказках цветами.
Фиалка считалась одним из наиболее любимых цветов у древних греков. Они украшали фиалками себя, свои дома, статуи домашних божеств. В Древней Греции фиалка была символом ежегодно оживающей весной природы и эмблемой Афин, которые древнегреческий поэт-лирик Пиндар (середина I тысячелетия до н. э.) воспевал как город, увенчанный фиалками. Афины изображались в виде женщины с венком фиалок на голове. Вместе с тем фиалка у греков считалась также цветком смерти и печали, ею украшались могилы молодых, безвременно умерших девушек.
Фиалки пользовались любовью и у римлян. В окрестностях Рима, так же как и Афин, существовали целые плантации фиалок, без которых не обходилось ни одно празднество. Фиалку употребляли также как целебную траву.
У древних галлов фиалка была символом скромности, невинности, целомудрия. Ею украшали брачное ложе, а также могилы преждевременно погибших невест. Позднее фиалка почиталась и французами, ее воспевали поэты, считая олицетворением непорочности и скромности. Фиалка была любимым цветком Жозефины Богарне, жены Наполеона Бонапарта; фиалку любили Шекспир, Шелли, Томас Мур, Гете, И.С.Тургенев[82].
Повсеместно распространенное представление о фиалке как о скромном, неприметном цветке получило свое выражение и в суфийской традиции. В персидской поэзии фиалку сравнивали с предающимся медитации суфием, который сидит, склонив голову к коленям, укутанный в свою хирку (плащ дервиша) темно-синего цвета, «среди сияющих всеми красками садовых цветов»[83].
Тюльпан пришел с Востока. В классических литературах Малой и Средней Азии, Ближнего и Среднего Востока, в том числе и в литературах тюркоязычных народов, образ тюльпана послужил для создания эпитетов, сравнений, метафор при описании красоты возлюбленной в лирическом жанре. На основе образа тюльпана сформировался устойчивый набор характеристик красавицы, который использовался в средневековых литературах разными поэтами в течение многих веков. В суфийской традиции образ тюльпана служил средством описания красоты Божественной Возлюбленной, Абсолюта. Считается также, что красные тюльпаны с черными пятнышками в сердцевине выросли из сердец влюбленных, стремящихся к мистическому единению с Возлюбленной, но «могут напоминать мистику о черных сердцах лицемеров»[84].
Однако большую популярность этому цветку принесла не только его многовековая связь с литературной традицией и реальная красота, но и та удивительная тюльпаномания, которая охватила Европу, впервые познакомившуюся с этим цветком лишь в 1559 г. Конечно, реальная красота цветка сыграла здесь свою роль, но в значительно большей степени имели значение тщеславие и мода.
Первые луковицы тюльпана были приобретены германским послом в Турции, и впервые в Европе тюльпан зацвел в Аугсбурге. Через непродолжительное время цветок украшал сады местных богачей, где его увидел и описал как удивительную редкость швейцарский естествоиспытатель Конрад Геснер (1516–1565). Отсюда тюльпан распространился по всей Европе. Страстными любителями тюльпанов были кардинал Ришелье, Вольтер, Бирон, австрийский император Франц II и французский король Людовик XVIII.
Поистине грандиозных масштабов увлечение тюльпанами достигло в Голландии, где цветок появился в 1630 г. Его разведение приобрело коммерческий характер, торговля луковицами тюльпанов была прибыльной. Поощрялось выведение новых сортов, за них назначались огромные премии. Тюльпаны изображались на картинах голландских художников, на тканях, на брабантских кружевах.
Во Франции тюльпан воспевали в поэзии, немецкие же поэты и писатели считали его бездушным цветком, олицетворением исключительно внешней красоты (например, символ пустой красавицы у Гете). Согласно народным поверьям, золотистый тюльпан считался вместилищем человеческого счастья, которого трудно достичь, так как оно находится в плотно сомкнутом бутоне, раскрыть его невозможно, но он распускается сам в присутствии смеющегося ребенка. В горах Тюрингии тюльпан также считался цветком счастья[85].
Хотя тюльпан на Востоке был известен давно, особую популярность в Турции он приобрел под влиянием Европы. В 1720 г. состоялось прибытие первого турецкого посольства во Францию. При осмотре достопримечательностей посол Турции и его сын, который там был в качестве секретаря посла, обратили внимание на дворцовые парки и сады, особенно на посадки тюльпанов. Вернувшись в Стамбул, они рассказали об этом великому везиру, а тот — султану Ахмеду III. В результате при дворе и в дворцовых кругах началось повальное увлечение выращиванием тюльпанов. Вдоль пролива Босфор и бухты Золотой Рог были разбиты огромные сады с тюльпанами. Главным мотивом в орнаменте стал стилизованный тюльпан, оттеснив более традиционные турецкие мотивы. В 20-30-е годы XVIII в. мода на этот цветок в турецком обществе была так велика, что время правления Ахмеда III в истории Турции было названо «Эпоха тюльпанов» (тур. Lâle devri)