— Остановить это все невозможно. — Жарко кивнул одному из своих людей, тот отправился за малышом. — Даже неясно, с чего начинать… Смотри, тут же все просто-напросто не в себе! Нужна зачистка. Отдай приказ.
— Но тут дети… — Романов осекся, увидев, как вырвавшийся из боковой улицы на круговую трассу серебристо-зеркальный джип легко переехал двух голых девочек десяти-двенадцати лет, упоенно ласкавших друг друга прямо посреди дороги рядом с большим кегом пива. Хлынувшая кровь, смешанная с желтой отравой из бочки, хлестнула по джипу, он вильнул и завалился боком в дренажную канаву; из машины никто не вышел, она так и осталась стоять, словно серебряный гроб из детской страшилки. Одна из девочек, еще живая, истошно-пронзительно кричала на одной ноте, но этот крик не привлекал, да и не мог привлечь ничьего внимания в атмосфере, царившей на улицах.
— Копии своих родителей, можешь мне поверить. Я хорошо знаю этот малолетний сброд, — жестко сказал Жарко.
— Есть и совсем маленькие, — Романов кивнул на малыша, который мгновенно затих (или даже потерял сознание) на руках у взрослого. — И я думаю, что и нормальные тут все-таки есть тоже. Мы не можем бросаться людьми. Надо забрать малышей и тех, кто захочет уйти. Выходим наружу, окружаем периметр и начинаем.
— Порченое семя… — Жарко покривился. Но возражать не стал…
Они вывезли оттуда двадцать пять детей, в основном малышей, и троих взрослых. И одну-единственную семью из пяти человек: старушки, матери с отцом и двух мальчиков одиннадцати и шести лет, — которые сидели, забаррикадировавшись, в своем доме. В стычках, которые начали вспыхивать сами собой, потеряли двоих бойцов. Скольких убили — не считали и потом еще много часов стаскивали и сталкивали машинами трупы в красивый овраг за дальней окраиной поселка. Сами дома, конечно, могли пригодиться — если не сгорят все, занимаясь друг от друга. Тушить пожары не было никакой возможности.
На воротах, которые встретили их открытыми и которые Жарко старательно закрыл, прямо на стыке добротных створок, поверх предупреждающей таблички о частном владении Романов наклеил недавно появившийся плакат-печать: черно-желто-белый лист со стилизованной надписью красным:
Глава 5Витязи
Нынче мир наш весел не больно –
Всяка шваль гужуется всласть…
Смейтесь, гады, будьте довольны –
Ваша миссия удалась!
Но знайте: мчится где-то в пустыне
Так, что звезды бьются о сталь,
Синий поезд — Сивка Добрынин…
Распоряжение о создании Комитета государственной безопасности Романов подписал ближе к полудню 19 августа.
В этот момент он был более чем когда бы то ни было с начала эпопеи со спасением мира отвратителен самому себе. И к КГБ это не имело ни малейшего отношения. Спецслужба оказалась просто-напросто необходимой, хотя пока что не имела главы, только что-то вроде коллегиального совета. Кого можно назначить руководить этой организаций, Романов пока что не знал и не представлял. Впору было ставить Женьку. «Спасеныш» имел, пожалуй, самую обширную агентурную сеть в округе — достаточно вспомнить не такую уж давнюю встречу с юными «делегатами», после которой границы контролируемой Большим Кругом территории резко расширились. Разноплановая информация, которую поставляли мальчишки, оказалась просто бесценной.
Но о назначении Белосельского Романов подумал, просто чтобы немного развеселиться. Утром первым посетителем, которого он принял после планового совещания, стал врач по фамилии Лабунько. Заведующий загородной лечебницей, где находилось двести детей с синдромом Дауна. Лечебница осталась цела чудом, просто потому, что никому не была интересна, хотя почти всю еду и кучу препаратов разграбили бандиты. Да и персонал на три четверти разбежался.
Лабунько все это изложил Романову быстро, сбивчиво, но в целом ясно. И удивленно моргнул в ответ на вопрос собеседника:
— Чего вы от меня хотите?
— Помощи. Конечно же, помощи! — Кажется, врач был рассержен непонятливостью Романова. — Хотя бы какой-нибудь. Лекарства, продукты… сколько можно. Я понимаю…
— Нет, вы совершенно очевидно не понимаете… — Романов постучал карандашом по столу, опустил глаза. Потом заставил себя их поднять и смотреть в лицо собеседнику: — Вы не получите ничего.
У Лабунько сделалось на самом деле непонимающее лицо. Он словно бы пытался разобраться, не ослышался ли. Романов повторил терпеливо, не дожидаясь вопроса:
— Вы не получите ничего.
— Там дети! Больные дети! — Лабунько потряс перед грудью руками.
— А здесь у меня почти десять тысяч здоровых сирот, — пояснил Романов. — И их с каждым днем все больше. И ничего с этим не поделаешь, хотя мы обязали семьи брать детей к себе. И я ни кусочка плесневелого сухаря у них не отниму для прокорма ваших больных. И еще тут несколько сотен детей, которые умирают от лучевой болезни. На наших глазах, на руках родителей зачастую. Еще недавно они тоже были здоровы. А теперь мы вынуждены делать им уколы морбитала, потому что даже на них мы не можем тратить ресурсы. А есть еще дети с сердечно-сосудистыми заболеваниями, с сахарным диабетом и прочим милым букетом подарков от гуманной цивилизации — и они умирают тоже, а кто не умер — умрет позже, потому что тупо кончатся лекарства, большинство из которых мы даже в перспективе не можем производить. И поэтому даже морбитала вы от меня не получите. Ваши пациенты, простите, — генетические отбросы. А у нас есть еще и дети, которые могут выздороветь. Несмотря ни на что. И мы думаем о них. И о зиме, которая уже на носу.
— Послушайте, вы… сверхчеловек! — Лабунько медленно встал, меряя Романова гневным взглядом. — Эти дети не виноваты…
— Виноваты их родители — алкаши и наркоманы, — перебил врача Романов. — Виновато покойное государство, правой рукой имитировавшее борьбу с этим, а левой — поощрявшее эти мерзости. Виновато человечество в целом, расплодившее наследственные уродства во имя выдуманного с пережора «природного права на жизнь», которое очень ловко скрещивалось с уничтожением экологии ради барышей. Ваши больные — да! — они не виноваты, и я их ни в чем не обвиняю. Они мне просто неинтересны. А вот вы и ваш персонал — интересны как врачи. Хотя бы как педиатры. Хороших врачей у нас нехватка, тоже спасибо покойному миру.
— Вы предлагаете нам оставить наших пациентов? — Казалось, Лабунько не верит своим ушам. Он даже глупо приоткрыл рот.
— Не предлагаю — приказываю, — жестко отчеканил Романов. — И не пациентов — пациенты есть те, кто еще может вылечиться или хотя бы погибает, пострадав на службе при выполнении своего долга.
Лабунько покраснел. Тяжело задышал, раздувая ноздри. Романов с интересом следил за ним, пока врач не выпалил:
— Вы просто фашист!!
Началось! — тихо вздохнул Романов. Начались заклинания. Начались громы и молнии. Вон даже ростом стал повыше и принял соответствующую позу для пламенного обвинения. И ведь не рисуется он ничуть. Не выпендривается. У человека так устроен мозг…
На миг Романов себе представил, как летом 1942 года в штабе Чуйкова кто-нибудь в споре о положении на фронте бросает собеседнику обвинительным тоном: «Мерзкий перс, осквернитель святынь!» Да еще на древнегреческом бы ляпнул это… Наверное, было бы много хохоту. А буде обвинитель стал упорствовать — позвали бы военврача, лечить спятившего…
Видимо, внимательный и почти сочувственный взгляд Романова слегка смутил врача. Он нервно кашлянул, одернул пиджак. Кашлянул опять. Агрессивно спросил:
— Что вы на меня так смотрите?!
— Жду, — снова вздохнул Романов. — Жду, когда на мою голову прольется кипящая смола. Или пол провалится. Или хотя бы все станет, как прежде. Непременно должно что-то случиться. Разве нет? Вы так грозно произнесли эту бессмыслицу…
Врач сник. Сник сразу и прочно. Но все-таки тихо сказал, покачав головой:
— Мир, который построите вы, будет ужасен.
— Возможно, — не стал спорить Романов. — Но проблема в том, что вы не можете построить вообще никакого мира. Можете только умереть. А полтораста тысяч человек в этом городе умирать не хотят. И тем не менее многие из них все-таки умрут. И я им тоже ничем не смогу помочь… — Он чуть откинулся назад и крикнул (Лабунько вздрогнул): — Дежурный!
Вошел лейтенант Белюков, отсалютовал на новый манер — новый салют все больше и больше приживался даже среди военных, особенно молодых. Романов кивнул ему на бессильно опустившегося на стул врача:
— Устройте гражданину получасовую экскурсию по палатам, где лежат дети, больные лучевкой. После чего отправляйтесь по адресу, который он назовет. Осмотрите там все и сделайте заключение о пригодности использования здания, численности персонала, лекарствах… обо всем. Через шесть часов жду с докладом.
— Есть! — Белюков снова отсалютовал. Положил руку на плечо Лабунько — тот поднял ненормальные глаза. — Пойдемте.
Врач вдруг взвизгнул — так, что лейтенант отскочил, мгновенно выхватив пистолет. Метнулся прямо со стула к открытому окну, за которым шуршала листва и…
— Черт! — Белюков рванулся следом, сам чуть не вылетел наружу.
Снизу послышались крики, неясный шум, и Романов, медленно вставая, подумал, что к вечеру по городу поползут слухи: он выбрасывает посетителей из окон.
— Готов! Черт, Коль, — Белюков повернул к бывшему сослуживцу, а ныне командиру перекошенное отчаяньем лицо, — мозги на весь тротуар… Черт! Он же врач был?! Ччеррр…
— Как мило… — прошептал Романов. — Какой легкий и удобный путь остаться правым и чистым… — Тряхнул головой и кивнул Белюкову: — ерунда. Запиши адрес, отправляйся, сделай, что я сказал…
С тех пор как Женька стал заниматься юной агентурой, причем всерьез, обедать Романову пришлось начать в общей столовой. Она была на первом этаже, а его кабинет — на