и испытания, — станут кадетами. Это будет совсем не то, что сейчас мы называем кадетами, — наши нынешние кадеты станут лицеистами.
— Уж больно гражданское название… — это буркнул Муромцев, который вроде бы не имел возражений по сути вопроса.
— Так и надо! — живо повернулся к нему Жарко. — Да, они будут военными. Но не только. И зачастую — даже не в первую очередь… Так вот. Все остальные выберут ФЗУ или СХШ, где будут также учиться до 15 лет. После этого все потоки снова соединяются — они стажируются в своем деле прямо по месту работы или службы. Так называемому «высшему образованию», плодящему «скубентов»-бездельников, тут места просто не остается. Таким образом, мы резко сокращаем неоправданно растянутое детство, этот бич ушедшей цивилизации. И полностью вычеркиваем из цикла развития идиотскую лениво-бесящуюся выдумку с «подростковым возрастом». Возраст совершеннолетия предлагаю установить общий — 16, для дворян — 15 лет.
— Это все хорошо. Но это все-таки принудиловка. Жесткая. А если мальчишка сходит с ума по химии? Или девчонка обожает рисовать? А им всю жизнь придется вкалывать у станка или кормить кур?
— Во-первых, это, конечно, принудиловка. Необходимая, чтобы родители не искали у своих детей то, чего у них нет. — Голос Жарко был жестким. — Во-вторых, нам не нужны пока что ни химики, ни художники — посредственные и в тех количествах, которые плодились в прошлом. В-третьих, для на самом деле талантливых детей — а они проявят себя, будьте уверены, не могут не проявить, да и мы будем внимательно отслеживать всю массу — мы все-таки откроем несколько профильных школ. В-четвертых, мы сохраним, возродим массово и будем всячески поощрять внешкольные кружки по интересам. Кому интересно заниматься чем-то еще — пусть занимается, получает удовольствие; если же у него есть на самом деле талант — его заметят и продвинут. Ну и самое главное. Система ФЗУ и СХШ, я думаю, постепенно отомрет — по мере восстановления цивилизации, культуры, мира вокруг. Их заменит еще одна, пока не разработанная, ступень школы, где уже — да! — будет учитываться каждое желание каждого ребенка в части получения образования. И внимание: мне хочется надеяться, что к тому времени мы вырастим поколение, которое будет научено отделять свои хотелки от реалий жизни. Думаю, лет через двадцать-тридцать мы увидим совсем иных детей. И не поверим тому, что когда-то здоровый физически и психически ребенок был редкостью… Пока же, простите, намордник и кнут с редкими морковками. Это грубо. Но мир ухнул в такую задницу, что иначе не выберемся, прошлое утянет нас назад, на дно. Уже окончательно. Знаете, какое количество детей, едва установилось относительное спокойствие и стали подавать электричество, ринулось подключать свои любимые компики? После всего, что мир пережил! После гибели у многих из них родителей! Мы, кстати, были уверены, что все это барахло конфисковано было еще прошлым летом. Ан нет. Всплывает эта наркота до сих пор. В пору радоваться предстоящему кризису с электричеством…
Жарко имел в виду реальную проблему, радоваться которой было, если честно, трудновато. Потребление электроэнергии сокращалось, по общим расчетам, через восемь-десять месяцев запитывать можно было только жизненно важные приборы, типа расчетных компьютеров в Думе. Способов получать, как раньше, дешевую электроэнергию, сжигая углеводороды, не существовало, более того, на будущее было принято решение минимизировать предельно добычу нефти и газа с этой целью и искать альтернативные источники. Так, проекты мощных ветряков — они должны были стать отличным подспорьем — уже имелись, были и чертежи приливной гидроэлектростанции. Но, так или иначе, пока что светом люди или обеспечивались как-то сами, или «сидели на централке» по пять часов в день: час с утра и четыре часа вечером. Кроме того, скверно сделанные приборы ломались и горели часто, а заменить их было нечем, большую же часть, основанную на принципе «контролируемого износа»[12], невозможно было и починить.
За указ проголосовало подавляющее большинство. Потом поговорили о перспективах денежной системы: господство карточек и выдач натурой было удобно и… неудобно — парадокс. Для денежной системы решили принять золотой стандарт. Запасов золота в распоряжении Большого Круга, впрочем, было — кот обрыдался, чуть больше ста сорока килограммов, в основном конфискат разного происхождения.
Попросивший слова Северейн, ставший капитаном порта, при поддержке Юрзина еще раз настоятельно потребовал надежной консервации всех кораблей «на будущее». Голландец неплохо освоился в новом обществе (в отличие от японцев — те полностью подчинялись Кругу, но жили отдельной группой на берегу моря и даже пытались в него выходить на разный лов). Для консервации были нужны люди, посему вопрос оставили открытым снова, хотя оба флотских офицера были явно недовольны. Юрзин предоставил подробно проработанный план кругосветной экспедиции на ракетном атомном подводном крейсере «Русь». И этот план приняли на сентябрь. Радиосвязь, хоть и осуществлялась с несколькими пунктами (самым западным из которых был Селенжинск — в силу каких-то природных феноменов с ним удавалось связываться достаточно часто и легко), оставалась крайне ненадежной, телесвязь была блокирована вовсе, и что происходит в мире, было полностью неясно. Посему кругосветка, которую решили поручить возглавить Северейну (он хоть и был «надводным» офицером, но, увы, океаны знал гораздо лучше большинства морских офицеров бывшей РФ, которые большей частью плавали вдоль родных берегов, не больше), была не прихотью моряков, а насущной необходимостью.
В результате на поездку по полям Романов выбрался хотя и без опозданий, как было задумано, к полудню, но не успел ни поесть, ни передохнуть. Он фактически выбежал из подъезда и прыгнул в свой «гусар», держа в правой руке два сплющенных бутерброда с самоделковой колбасой, которые ему сунули по дороге подстерегавшие у столовой поварихи.
Сидевший за рулем Провоторов — с пружинным рыжим чубом из-под казачьей фуражки, которую упрямо сохранял, невзирая на то, что его войско приказало долго жить, — тронул джип с места. Сзади и чуть по бокам подстроились и зарысили четверо верховых дружинников Романова. Трое взрослых и мальчишка-порученец. Романов с удовольствием, которое плохо скрывал, на них оглянулся. Форма была его слабостью всегда. Может быть, именно из-за нее он когда-то и пошел в армию. И теперь возможность создать свою дружину восхитила и увлекла почти по-детски. Если бы не его врожденная деловитость, для Романова существовал бы серьезный риск стать копией Павла Первого, придававшего больше значения внешности солдат, чем их умению воевать.
Личный конвой, дружину Романова, составляли пятьдесят взрослых — в основном бывшие морские пехотинцы — и столько же отобранных Жарко подростков 14–16 лет, порученцы, оруженосцы, разведчики, ученики, будущая армейская элита. «Романовцы» с легкой руки Николая «косили» под конвойцев какого-нибудь белого атамана времен Гражданской. Черные с алым околышем фуражки («суворовские» запасы) с волчьей мордой на косой черно-желто-белой кокарде (постарались женщины), черный верх (рубашки, куртки, полушубки) с черно-желто-белым угольником-шевроном на левом рукаве. Черные штаны с белым узким лампасом — и сапоги, правда не кирза, а тонкое шевро (кстати, местной выделки) с ремнем по верхнему краю голенища. Черные перчатки. Туго плетенные нагайки (страшное оружие ближнего боя) — на кончике пальца. Сидеть в седле как влитому для порученцев было делом чести (тренировки с тщательно подобранными Севергиным конями шли всю зиму, во сколько этот обошлось переломов, ушибов, травм — это был предмет постоянных разборок Романова с медициной). Будь воля Романова — он бы, пожалуй, снарядил конвой и шашками. Но, понимая, что это уже будет понт, ограничился заказом в кузнице тесаков, «джунглевых ножей». А из оружия — старые добрые «парабеллумы» (трофеи со складов мобрезерва) и не «калашниковы», а «СКС», из которых считалось позором не положить десять из десяти в головную мишень на трех сотнях метров без оптики. Легкие камуфлированные накидки использовались только во время боевых операций, которых было уже немало — и еще больше предвиделось впереди.
С особенной гордостью носили форму и служили Романову подростки. Прошлого у этих мальчишек или не было вовсе (не считать же прошлым голод, бродяжничество или подворотни?), или они его зачеркнули. Будущего тоже не было — они делали его сами, сейчас и здесь. Настоящее было настоящим молодых волков, у которых не понять — скалятся они или смеются, дерутся или играют. Походка — как на пружинах, словно не человек, а сжатый комок силы. Жесты — отточенные. Вялотекущий полушуточный конфликт с другими дружинниками — кто круче. Впрочем… не только вялотекущий. С Нового года в поединках погиб один и было ранено трое ребят. Поединки были разрешены официально. И погибший был виновен сам — он оскорбил девушку другого кадета…
Сидя на своем месте и задумчиво разглядывая пакет с бутербродами, Романов вспомнил — отчетливо, всю! — песню, которую сделали практически своим неофициальным гимном мальчишки из его дружины…
…Подберите бродячего пса, о сиятельный мастер!
Я устал подаянья просить у обычных людей…
Я немного блохаст и не слишком породистой масти,
Но разборчив в хозяевах и без претензий в еде!
Я умею смотреть в глаза, я умею идти по следу,
Я стану беречь ваш дом от кошек и дураков!
Вы станете другом мне, единственным и последним, —
А я буду гордо носить тяжесть новых оков!
Подберите мне новое имя, сиятельный мастер!
Я устал быть подобием тряпки в ногах у судьбы!
Я начну как бы новую жизнь, и отступят напасти —
Не беда, что сейчас мои ласки нелепо грубы!
Я умею просто любить, понимаю команду «Рядом!»,
Я отлично чую врагов, и зубы мои крепки!
Что стоит вам сделать шаг и вырвать меня из ада,