Он зашарил по карманам в поисках IPad, но обратил внимание на Ройтмановича.
— Спокойно, спокойно… — бормотал Марк Захарович, и Славка удивился: чего это он? Славка не сильно беспокоился, потому что все еще толком не мог понять, а точнее, принять, осознать, что происходит. Он уже хотел сказать, что не беспокоится, и спросить, что случилось, когда понял вдруг, что педагог говорит это не ему, а самому себе, а его, Славку, пожалуй, даже и не видит. Понял, встретившись взглядом с глазами Ройтмановича, — они смотрели куда-то внутрь, жутковато-стеклянно. И Славке стало не по себе от этого бормотания рядом: — Спокойно… это ничего… даже если это полномасштабная ядерная война, то ничего… это быстро кончится, и все… эти идиоты сдадутся, конечно, сдадутся, а ядерные заряды не так уж и опасны… это все выдумки… уже ведь не первый раз, уже сколько применили на юге и вообще — и ничего… они сдадутся, и можно будет… — самоуглубленно бормотал музыкант, покачивая футляром.
— Кто сдастся?! — Славка сам изумился тому, что его так возмутили эти слова. О политике он особо и не думал никогда, а тут неожиданно возмущение выскочило само, он даже забыл, что собирался звонить домой. — Марк Захарыч, что вы такое говорите?! Не сдадутся наши!
Ройтманович быстро моргнул, глаза его ожили. Несколько секунд он смотрел на мальчика с изумленным страхом, словно не узнавал его. Потом быстро, широко заулыбался и торопливо заговорил:
— Да нет, что ты, что ты! Я не об этом совсем. Я…
Потом Славка часто вспоминал эту улыбку и это выкашлянутое слово. Потому что в следующий момент произошло что-то странное. И эта улыбка, и это «я» у него всегда будут ассоциироваться с концом — полным концом привычного мира, каким бы он ни был.
ЗЕМЛЯ СОДРОГНУЛАСЬ.
Нет, это была не судорожная рваная дрожь после взрывов. Толчок снова был мягким, как тот, сверху. Был почти не страшным в сравнении с бешеной смертельной тряской, сопровождавшей разрывы боеголовок. Но…
Но шел этот толчок откуда-то изнутри. Так подумал Славка, не в силах лучше себе объяснить. Как будто разом вся планета вздрогнула и… и начала… начала ворочаться, что ли? Это было неостановимое, жуткое нарастающее движение, перед которым жалкими детскими хлопушками казались все потуги людей поколебать мир своими ядерными зарядами.
Оно шло и шло — волной откуда-то из неизвестных глубин.
«Проснулось», — отчетливо и с бессвязным ужасом подумал Славка — непонятно для самого себя. Перевел глаза на педагога.
На лбу и носу Ройтмановича блестели крупные капли пота.
Ройтманович не отвечал. Перекосив рот, он с какой-то восторженной мольбой смотрел на лампочку, мерно раскачивающуюся под потолком над входом.
Потом она погасла.
Стало темно.
ПредварениеЧужаки в земле чужой
И, увидев людей,
Содрогнется кудрявый Антихрист,
Проклиная отца,
Что так страшно его обманул…
по старому счету — 25 августа 20** от р. х.
в самом конце третьей мировой войны и начале безвременья.
территория бывшей т. н. грузии
Старший техник неверяще посмотрел на стоящего перед ним офицера в полевой форме с майорскими листьями знаков различия. Потом бросил внимательный взгляд уже мимо майора — туда, где на подъездной полосе возле «запретной черты» стояла гражданская машина, зеркально-голубая русская «Лада Калина».
В машине за приопущенными окнами виднелись две светловолосые детские головы. Мальчика, он старший, и младшей девочки. Дети смотрели сюда. Увидев, что на них тоже смотрят, девочка подалась внутрь машин, мальчишка, наоборот, махнул рукой.
Техник отвел взгляд и посмотрел на майора почти с ужасом. Потом, забыв о субординации, спросил проникновенно, как у наделавшего глупостей сына, — по возрасту майор почти годился ему в таковые:
— Ты рехнулся?! На кой черт ты привез сюда детей?!
— Да при чем тут я! — Майор выругался, махнул рукой, даже не подумав прикрикнуть на младшего по званию за невиданное нарушение устава. — Эта стерва… моя бывшая — она их сюда отослала полгода назад, потому что, видите ли, нашла в Штатах свою любовь, какого-то лизуна-менеджера. Мне бы их надо было отослать обратно, но куда?! Просто-напросто не к кому. Что, в приемную семью, что ли, их было пихать?! По правде сказать, — майор понизил голос, — я сперва даже радовался, тут ведь было, в общем-то, спокойно, а вдобавок очень красиво, да и они были очень рады… а теперь… Похоже, я поздно опомнился, да? Сегодня ведь должен был лететь транспортник в Германию… и его не будет?
— Похоже, что да. — Техник вздохнул: — У меня тоже двое, но они уже практически взрослые. И все равно… Черт, поезжайте обратно, сэр! И лучше не высовывайтесь с вашей базы. Даже тут уже небезопасно. Мы сворачиваемся и тоже постараемся выбраться к вам. Технику, какая уцелела… — Сержант оглянулся туда, где на краю летного поля, за валом скопившихся с начала вой… миротворческой операции обломков группа людей в серебристо-оранжевых костюмах тушила разбитый «F-16». — Технику консервируем. Утром было поднялся дежурный вертолет, но его разбило вон там, на отрогах… — Он махнул рукой в перчатке. — Тут, внизу, ветрено, а наверху настоящий ураган. Вон та «птичка» — это не русских работа. Швырнуло порывом при заходе на посадку. Так-то. Сами видите… — Не договорив, он обвел все вокруг рукой. Задержал жест на быстро бегущих над близкими горами полосах туч, над которыми светило необычайно красное и неяркое, но при этом слишком большое солнце. Хотя до заката оставалось еще часа четыре, не меньше… Вдали, у начала лесистого ущелья, по которому заходили на посадку и взлетали самолеты, было видно, как горит городок Хони. Отчего он загорелся, было неясно, русские ничего на него не сбрасывали. Мародеры, — подумал майор ВВС США Фил Кларенс и молча кивнул. Потом вздохнул и, поправив под погоном пилотку, покачал головой:
— Да… похоже, мне стоит радоваться уже просто тому, что мы с детьми вместе… Ну что ж, спасибо, сержант. Мы поедем.
Он уже козырнул и сделал шаг, но сержант остановил его — снова без соблюдения субординации, но явно искренне, от души:
— Может быть, подождете? Я вас провожу к полковнику Керку. Заночуете здесь, а завтра поедем вместе с конвоем? Ей-богу, не рискуйте! — Он передернул плечами и огляделся как-то украдкой. — Сегодня какой-то особенно мерзкий денек. И последняя радиостанция в Тбилиси замолчала.
— Удивительно, что они до сих пор держались… — Майор покачал головой: — Нет. Мы поедем обратно. Тут недалеко… И вы тоже не задерживайтесь. Нам стоит всем держаться вместе.
Сержант отдал честь и заспешил на КПП…
— Самолета нет?
Майор Кларенс уселся на переднее сиденье и захлопнул дверь. Машину он купил за гроши, она была нужна для частных разъездов за пределы базы — и не жалел: агрегат был неприхотливый, а что плохо отлаженный и не сказать чтобы скоростной, так на здешних дорогах все равно особо не разгонишься. Посидел, барабаня пальцами по рулю. Одиннадцатилетняя Джессика на заднем сиденье притихла. Тринадцатилетний Том хотя и не повторял свой вопрос, но смотрел на отца с переднего пассажирского сиденья требовательно и настойчиво.
— Нет и не будет. — Майор включил зажигание. — Остаетесь здесь. Пока остаетесь. Здесь. Со мной.
Том уселся удобней. Бросил на отца косой взгляд.
— Что? — сердито спросил майор.
— Ничего, — быстро ответил мальчик и чуть прищурился, глядя вперед.
Майор подумал, что с детьми ему повезло. И подумал еще, что теперь вся ответственность за них лежит на нем. И только на нем. Что-то… сломалось. Что-то очень важное сломалось в мире. Прежнего больше нет. Кларенс досадливо оскалился — он сам не мог объяснить себе эти мысли и обрадовался голосу дочери сзади:
— Мы не летим к маме? — В вопросе Джессики не было разочарования: она с самого начала не очень-то хотела улетать. Том, впрочем, тоже… но как раз его-то сейчас интересовал явно не полет либо его отмена.
— Нет, красавица. — Кларенс вывел машину на дорогу и тут же, с трудом сдержав ругательство, нажал на тормоза. Мимо — в сторону въезда для грузовых машин — шла колонна техники. Своей, американской.
Впереди колонны двигался «Хаммер». В войсках США, выполнявших миссию в России, этих машин почти не осталось. А те, которые остались, солдаты старались забронировать как можно надежней с помощью подручных средств. Вот и на этом «бедолажном бронеавтомобиле» добавочно были наварены стальные листы на рамах и кроватная сетка, двери — усилены навешанными бронежилетами, оставлены лишь узкие щели для обзора. Кларенс проводил машину взглядом. Следом ехал открытый грузовик — русский, трофейный, борта которого были затянуты огромными грязными полотнищами, некогда белыми, с большими красными крестами. В грузовике сидели на откидных лавках люди, чья форма представляла собой смесь клочьев, грязи, кровавых бинтов. Невозможно даже определить сразу их расовую принадлежность — бой сделал всех одинаковыми. Они опирались друг на друга и на борта, сжимая в руках винтовки, как последнюю надежду. Но по сторонам никто не глядел — наверное, не осталось сил.
Грузовик проехал, и Кларенс увидел, что на полу в нем стоят плотным пакетом шесть носилок. На оливковых окровавленных полотнищах мотались то ли тяжелораненые, то ли уже мертвые. Подпрыгивал в такт движению шлем с разорванными ремнями.
А во втором открытом грузовике, шедшем третьей машиной в колонне, были трупы.
Много. Сотня. Больше?
— Сидите здесь. — Майор открыл дверцу. — Том, не смей туда смотреть и не давай смотреть сестре. Что я сказал?!
— Да, пап, хорошо, — быстро ответил мальчик, садясь так, чтобы Джессике — впрочем, и не рвавшейся взглянуть — ничего не было видно. Майор, выбираясь из машины, заметил тем не менее, что Том смотрит — через плечо, и его лицо почему-то в черных точках вокруг носа.
Это веснушки, подумал Кларенс. Просто обычно их не видно. А сейчас у него белое лицо. Вот и все…