— Ясно, — так же коротко подвел черту Романов, соскочил на скрипнувший гравий дорожки. Бросил поводья спешившемуся Женьке, скомандовал: — Обыскать все! Пленных освободить, если найдете кого еще из охраны — кончайте! К запасам поставьте часовых!
Двор тут же наполнился деловитым шумом, окриками, стуком и беготней. Романов легко взбежал на полукруглое, выложенное светло-кофейной, с золотистыми прожилками, плиткой крыльцо, толчком нагайки, опередив часового, открыл мягко распахнувшуюся высокую дверь.
Сразу в большом светлом холле, из которого вели наверх две лестницы, а в другие нижние помещения — две двери, один из дружинников охранял пятерых сидящих на полу полуодетых людей — трех женщин и двух мужчин. Романов не стал спрашивать, кто это, — явно внутренняя обслуга. Еще двое — дружинник и порученец Шалаев — стояли по бокам изящно изогнутого по форме стены между лестницами дивана. На его желтоватой обшивке сидели в ряд полноватый ухоженный мужчина в халате (с залысинами и надменно-бегающим взглядом), молодая, стандартно красивая женщина в куче каких-то полупрозрачных тканей, смотревшая вокруг презрительно-равнодушно, и двое детей — встрепанная девчонка лет двенадцати-четырнадцати со злым взглядом и припухшей щекой и мальчишка — младше ее, испуганно сжавшийся внутри пижамы и глядящий на Романова огромными глазами.
Сидели они все четверо как-то… как-то порознь, отметил Романов. Щелкнул нагайкой по сапогу — все четверо вздрогнули, но женщина тут же приняла прежнюю презрительно-независимую позу, а девчонка выпалила, тыча рукой в одного из дружинников:
— Этот ваш пидар меня по лицу ударил! Вы знаете, что… — И осеклась, потому что нагайка Романова «выстрелила» у самых ее губ.
— Не бейте ее! — вскрикнул мальчишка и тут же снова сжался. Романов покосился на него и предупредил:
— Девочка, если ты еще раз откроешь рот, когда тебя не спрашивают, ты окажешься на месте тех ребят, которых повесили на воротах. Хочешь этого?
Девчонка, вжимавшаяся в спинку дивана, моргнула, из ее глаз моментально отхлынуло нагловатое высокомерие. Романов кивнул дружиннику:
— Бил зачем? Не шла — мог бы просто на плече притащить.
— Да не в этом дело, — буркнул тот. — Не удержался… У нее в комнате на стенах фотки висят, здоровущие, цветные… — Дружинник плюнул и замолчал. Но как раз вошедший Женька с кривой злой усмешкой достал нож и прямо на стене нацарапал печатными буквами: «ЭТО У НЕЕ ФИШКА. ОНА САДЮГА».
Девчонка, всматривавшаяся в Женьку, вдруг в ужасе пискнула совсем по-детски:
— Немой! — и стремительно подобрала под себя ноги, пытаясь, как ее брат, спрятаться внутри своего «взрослого» ночного одеяния.
— Если еще что-то тут испортишь — накажу, — сказал Женьке Романов. — Тут, скорей всего, санаторий сделаем, место удачное.
— Нельзя тут санаторий делать, — возразил дружинник, ударивший девчонку. — Моя воля — я бы тут сжег все.
— Посмотрим, — вздохнул Романов. — Но не гадить — это приказ в любом случае… Белосельский, вызови сюда Провоторова. Скажи, пусть переговорит коротко с освобожденными — и придет с докладом по теме. Я жду.
Женька салютнул, выбежал. Романов вздохнул.
— А на каком основании вы вообще обсуждаете, что тут будете делать? — Голос женщины был капризно-высокомерным. — Это наше имущество! Вы вообще кто такие? Я…
— Помолчите, — задумчиво попросил Романов… и она умолкла. Сразу. А Романов обратился к мгновенно и обильно вспотевшему Балабанову: — Николай Федорович Романов, витязь Русской армии…
— Очень приятно, — заулыбался Балабанов, привставая. — До нас доходили некоторые слухи…
— До нас тоже, — кивнул Романов. — Например, что Балабанов Петр Григорьевич записал себе в движимое имущество около сотни человек. И что он терроризирует поселок и несколько сел, посадив их на оброк натурой. И что в поселке под его эгидой действует рынок рабов, которыми он торгует весьма и весьма широко.
— Информация несколько искажена, — поднял белые сдобные ладони улыбающийся Балабанов. — Сами понимаете… стоит человеку начать что-то делать полезное — сразу клеветники… завистники… Да, я суров… иногда бываю суров, я хотел сказать… но это вынужденная суровость, я, в сущности, как отец… знаете, исторические прецеденты…
— То есть вы вообразили себя этаким феодалом? — Романов обежал Балабанова скучным взглядом от потных залысин до мягких тапочек. — Я хочу вас спросить тогда на понятном вам языке: а вы достаточно хорошо изучали историю? Вы знаете, что ожидало проигравшего схватку за власть феодала и весь его род?
Балабанов побледнел. Пошлепал губами. Бледность превратилась в зеленцу.
— Я могу быть полезен, — быстро сказал он. — У меня есть информация.
— Увести, надежно запереть, — Романов отмахнулся нагайкой.
Мальчишка заплакал, начал звать маму. К брезгливому изумлению Романова, женщина даже не оглядывалась на голос сына, она что-то попыталась сказать Романову — с широкой отработанной улыбкой — и вскрикнула: дружинник со щелчком откинул штык карабина и ткнул ее в зад.
— Больно!
— У меня есть информация! — твердил Балабанов, теряя тапки, припрыгивая и с надеждой выворачивая шею. — Мы ведь договоримся?! Мы договоримся, да?! Это же деловой разговор! Мы договоримся, я не сомневаюсь!
Романов, не слушая его, подошел к слугам. Ни о ком из них Женька не сказал ничего плохого — они были просто серенькой обслугой: врач, домашняя учительница-гувернерша, повариха, шофер, уборщица… Все их преступление было в молчаливом соучастии, невозражении, непротивлении. У поварихи и шофера были дети, две маленькие девочки.
— Можете быть свободны, — сказал он. Охранявший людей дружинник пристукнул прикладом, отступил в сторону, расслабившись.
Все пятеро запереглядывались. Повариха сразу вскочила и бросилась прочь. Шофер поднялся, пояснил, пряча глаза:
— Дочери… они в шкафу спрятаны… Им там страшно…
— Иди тоже, — безразлично сказал Романов.
Шофер вздохнул, пожал плечами. Умоляюще повторил, не поднимая глаз, — уже о другом, это было понятно, хотя он и не договорил:
— Дочери…
— Иди, — поморщился Романов. Мужчина ушел, тяжело шаркая ногами.
— Мне идти некуда, — сказал врач — молодой мужчина (уборщица плакала навзрыд, учительница тоже тихо всхлипывала, пряча лицо). — Я из Подмосковья… тут платили хорошо… Если правда отпускаете — в Подмосковье никак добраться нельзя? У меня там родители…
— Едва ли возможно, — сказал Романов. И спросил тихо: — Как вы могли? Вы же врач.
— Деньги…
— Я не об этом. Мне плевать, что и почему вы делали до войны. Сейчас… Вы же могли, например, всю эту шайку отравить! Просто отравить!
— Я про это думал, — сказал врач, и Романов ему поверил. — Я просто не знал, что потом делать. Совершенно не знал, что делать потом вообще… Если нельзя в Подмосковье — может быть, возьмете меня с собой? Все равно куда. У меня не было большой практики, но… я правда хороший врач.
— Идите во двор, там до вечера будет полно работы, — ответил Романов. Врач кивнул, пояснил:
— Я только в аптеку зайду. Тут хорошая аптека.
— Вечером, когда освободитесь, составьте список ле… — начал Романов, но врач его перебил:
— Извините, у меня есть. Подробный. Я потом представлю.
— Хорошо, хорошо… — Романов обернулся — внутрь вошел Провоторов, сопровождаемый Женькой. Романов кивнул Провоторову, они отошли к дальней лестнице.
— Всего в тридцати километрах от границ нашей зоны, — задумчиво сказал Романов. Встряхнулся, кивнул дружиннику: — Ну?
— Жена, — тот понял без объяснений, начал докладывать сжато и коротко, — такая же тварь, как и он, только он хитрый, а она тупая. Кстати, детей она не рожала, чтобы фигуру не портить, — они от суррогатных матерей. Дети. Девчонке четырнадцать лет. Мелкая сучка, как бы не хуже папаши. Потом послушаешь, что она с его благословения устраивала с людьми, а я уже наслушался… с детьми из местных, кстати, тоже. А с рабами — вообще… Обожала сама мальчишек клеймить. И снимать, как их бьют или… казнят. Их казнили. Не только взрослых, детей тоже. На площади в поселке ставили самодельную гильотину — и… — Провоторов помолчал секунду. — Мальчишка младший… с мальчишкой хуже. Он неплохой. На самом деле неплохой, все так хором говорят.
— Сколько лет? Вроде десять где-то?
— Именно десять.
— Десять… — Романов взялся рукой за подбородок, продолжал медленно: — Слишком взрослый, чтобы все забыть. И слишком маленький, чтобы полностью понять, какой сволочью был его папаша.
— Да. И я о том же. — Голос Провоторова был тихим, грустным. На самом деле грустным.
— Не забудет. Не поймет. И будет мстить.
— Да, — еле слышно, но твердо согласился Провоторов.
— Эту парочку и девчонку — вечером повесить на воротах, — распорядился Романов. — Голыми. Объявить приговор, оставить плакат. Люди, которых освободили, пусть ждут, не расходятся — накормите, помогите, кому нужно, я там врача послал… но пусть ждут. А мальчика… — Романов покусал сгибы пальцев, поймал себя на этом, сердито отдернул руку от лица. Провоторов ждал. Молча, неподвижно. — Вечером первого. Как-нибудь быстро, чтобы ничего не понял. И… и не больно, — Романов провел рукой по глазам.
— Есть.
Казак отсалютовал, но не ушел. Помолчал, спросил задумчиво:
— Как считаешь, мы в ад за все это попадем?
Романов подумал, явно серьезно прикидывая шансы. Покачал головой:
— Знаешь… я вообще не верю в ад и рай. Так что не попадем, я думаю. Даже если еще при жизни начнем проситься туда. А мы начнем, лишь бы подальше с земли… Тебе чего?
Эти слова были обращены к стоящему, оказывается, на лестнице рядом Шалаеву. Мальчишка покусывал губу, глядя на взрослых. В ответ на вопрос молча пожал плечами.
— Ну раз ничего — то бегом наружу и зови сюда Сажина, — приказал Романов. — Быстрей…
Бывший капитан-морпех Сажин выслушал приказ Романова так, словно знал, зачем его позвали. Романов это видел и мысленно улыбался, отдавая последние распоряжения нарочито обстоятельно.