Романов уже почти закончил с едой, когда Женька (он все это время провел на старой подъездной дороге, что-то высматривая, ему даже поесть отнесли туда) подошел к нему и указал пальцем через плечо. Выразительно скривил довольную рожу.
Посмотрев туда, Романов увидел — и откуда только взялся?! — совсем недалеко от лагеря, на опрокинутом бетоном репере, оставшемся от дорожного поста, сидящего человека. В позе его была естественная неподвижность — было ясно с первого же взгляда издалека, что может он так просидеть и час, и два, и три…
— Это кто? — насторожился Романов, тем более что часовые тоже увидели незнакомца только сейчас. — Женька, что за ерунда?!
«НОРМАЛЬНО ВСЕ, — написал Женька на земле пальцем. — ЭТО СТАРАСТА ТУТ НАШ ЧЕЛОВЕК».
— М-да? — Романов поднялся на ноги. — Ну… тогда посмотрим, что за наш человек. А ты, — он указал на землю, на надпись, — сиди тут как пришитый и учи русский язык. Понял?!.
Староста оказался пожилым мужиком неопределенных лет, но не только не дряхлым, а напротив, огромного роста, в плечах — косая сажень, руки лопатами. Лицо почти полностью скрывали сивые усы, грива и бородища — как у лешего. Из этих зарослей смотрели небольшие серые глазки. Одетый в камуфляж, перетянутый широким ремнем, на котором висели рыжая замшевая кобура старого «кольта» и нож, староста казался и правда модернизированным лешим.
Корявая короткопалая лапища скользнула мимо протянутой ладони Романова, пожала предплечье — Романов слегка запоздало ответил тем же жестом и сел на другой конец репера. Представился — суховато, деловито:
— Романов. Николай Федорович.
— Наслышаны. — Голос у «лешего» оказался под стать внешности — глубокий «внутренний» бас. — И от мальчишки вашего, и так… стороной. А меня Лодырем зови. По прозванию, значит.
— Странное прозвище — Лодырь, — заметил Романов.
Староста пожал могучими плечищами:
— Зато в точку. Лодырь я и есть. Все только по необходимости, и никак иначе… Вам, как я гляжу, на тот берег переправиться нужно? А по какое такое дело?
— Вопрос на вопрос: а можете нас переправить? — прищурился Романов.
— Тем живем, — коротко ответил староста. — Завтра паром с того берега придет, в пять рейсов, как раз за сутки, вас и перекидаем. А пока хотите — тут лагерем стойте, хотите — в нашу деревушку добро пожаловать. Она тут. Недалеко. Но это все ж таки после ответа: что вам на том берегу занадобилось?
— Землю немного почистить от грязи, — ответил Романов. — Такой ответ пойдет?
В деревню, прятавшуюся в длинном узком распадке между двух рядов сопок, лес на которых уцелел, Романов приехал один. Не взял с собой даже Женьку. Ему очень хотелось, чтобы местные не имели даже в мыслях недоверия или опаски.
Впрочем, его собственные мысли о том, что местные могут кого-то опасаться, исчезли еще на подъезде. По обе стороны дороги — в два ряда, слева и справа, — на старательно врытых толстых крестах по двое висели трупы разной степени трачености. Много. Не меньше полусотни. Лодырь ничего объяснять не стал, прошел — вровень с конем Романова, — даже не покосившись…
Деревня представляла собой, в сущности, одну улицу из пары сотен домов, протянувшуюся километров на пять. На склонах сопок лепились небольшие, но ухоженные огородики, асфальтированная (хотя и побитая) дорога отделяла эту улицу от неширокой быстрой речушки, явно впадавшей в Амур. Тут и там у воды лепились лодочные сараи. Надо многими домами вращались разнокалиберные ветряки, поставленные с умом, — их постоянно крутил как бы катившийся по склону ветер. Дома выглядели разнокалиберными, но не запущенными, люди, попадавшиеся навстречу, почти все были вооружены и смотрели с интересом и в то же время с отчетливым собственным достоинством, бурчали — вежливо, хоть и не очень разборчиво — слова приветствия. На склонах сопок Романов тут и там заметил какие-то пещеры — явно обустроенные, с подпертыми столбами навесами над входом. Потом еще зацепил взглядом единственное двухэтажное здание — явно школу, — и Лодырь распахнул перед ним подпружиненную калитку из заходящих друг на друга толстых плах.
— Заходи, гостем будешь.
Над воротами кралась, припав к верхней их планке, резная рысь. А во дворе Романова первым делом обворчали — лаять было явно ниже их достоинства — два гигантских черных кобеля. Но даже не тронулись с места из-под навеса — Лодырь только дернул рукой в их сторону.
Романов ожидал, что в доме будет обязательно хозяйка и куча детей. Но оказалось, что староста Поманухи (так называлась деревня, это «сказал» переставший наконец темнить Женька) живет вообще один. Да и дом был не то чтобы неухоженный, но какой-то… пустой. Не в смысле, что там не было мебели — был даже ЖК-телевизор (вряд ли, правда, рабочий). Но жилым казалось только одно место — у печки, к которой была приделана широкая резная лавка и где стоял большой стол. К удивлению Романова, над столом вся стена между небольшими окнами была занята большущей многоярусной полкой с разнокалиберными потрепанными книгами. Одна из книг — заложенная длинным пером — оказалась на самом краю стола. Это были «Диалоги» Платона.
Впрочем, Лодырь тут же отодвинул книгу подальше, чтобы поставить на стол глиняный жбан с белым квасом, который и разлил в две сувенирные кружки в честь Олимпиады-2014. Кивнул Романову:
— Садись, куда глянется. Квас пей, хороший квас… К вечеру поесть принесут. Не помрешь с голоду?
Романов покачал головой. Уточнил, пригубив острый холодный квас:
— А что у вас там за украшения на подъездной дороге?
Лодырь хмыкнул:
— А, это… Я уж и не замечаю… Так это… это еще с позапрошлой весны. Тогда тут еще просто деревня была, рядом — да там, на сопках — лагерь беженцев, а я мимо проходил… правду искал… да… Гляжу — матерь моя волосатая женщина… В лагере шум, гам… Приехали на трех грузовиках какие-то… гм, гм… гм… существа… — Лодырь уткнулся взглядом в точку на стене и как будто заснул (Романову он вдруг отчетливо напомнил в этот момент Древня из книг Толкиена). Потом встряхнулся, продолжил: — Да… Приехали и прямиком в лагерь. Мол, граждане Российской Федерации, принимая во внимание ваши тяжелые бытовые условия, миссия ООН пре-неб-рег-ла, значит, опасностями войны, решила вам помочь и взять на себя заботы по воспитанию ваших детей… Они у вас, русских, все равно грязные, и сами вы малообразованные и непродвинутые. Ну, как обычно у нас — вой, визг, а что делать — никто не знает… вместе с беженскими деревенские детишки попали, они вместе играли там… — Лодырь вздохнул. — Я сперва подошел, говорю мирно: вы детишек отпустите и езжайте, откуда приехали, в эту вашу ООН. Езжайте. Добром говорю. Тут одна п…да с ушами, функционерка, значит, говорит мне — мол, сам отсюда иди, валенок нечесаный, мы святое дело делаем… и глазами горит на меня, огонь демократский так из глаз-то и брызжет! Я аж испугался, да со страху как еб…у ей в лоб из «кольта»… я ж пугливый вообще, у меня нервенная система вся как есть начисто борьбой за правду расшатана… А у нее чего-то мозги на кабину вылетели. Некрасиво так шлепнулись, я прям поморщился. Тут туда ж опять ты шум поднялся, народ забухтел и как-то незаметно, значит, приезжих потоптал, а они взяли и померли, вишь ты — штука… — Лодырь огорченно покачал головой. — Я сперва ненадолго тут остался — думал, кто останки грешные забрать приедет, я б поговорил, что детей у родителей отымать нехорошо… разъяснил бы темным… да вот, — он развел руками, — не приехал никто. Ну я подумал-подумал и дальше тут остался — старостой. Народ дюже просил… Так и живем.
— А свежие? Там разные есть, — усмехнулся Романов.
— А это еще всякие-разные неместные, — обстоятельно пояснил Лодырь. — Кто дармовщинкой нашей сиротской польстился, кто, значит, нас на кой-то под свою крышу взять хотел, кто еще чего некрасивое удумал… Ну мы их, значит, и повесили. А чего? Там вон с краешку один качается, заметил ты, не… так у него писюн чесался больно, у страдальца. Он его о девчонок маленьких чесать приладился, ну мы его поймали, и того. За что чесалось. Мы ж добрые. И тихие. Людей вон туда-сюда возим, с того живем, — проникновенно закончил Лодырь и отпил квасу.
— Людей возите? — переспросил Романов не без задней мысли, не сводя со старосты глаз.
— Только их, — странноватым тоном подтвердил Лодырь. — Не сказать, что их много осталось, людей-то, все больше разные-всякие шастают… но мы и тем хорошо дорогу указываем. Опять же — и рыбу прикармливать нужно, не вечно Батюшке мертвым течь, а всех не повесишь — неэстетично оно выходит… Вот и вас перевезем. Может, кому с вами и дальше пойти? Тут душ двадцать охотников на такое свободно найдутся…
— Спасибо, — покачал головой Романов, — но если уж разговор такой, то вам люди и тут понадобятся… Кстати, с чего к нам такое доверие?
— Мальчишка ваш мне показался. И всем нашим, — ответил Лодырь. — Квасу еще будешь? — Романов покачал головой, прикрыл кружку ладонью. — Ну и дурак… — Он подлил себе. — Что душа у него светлая — это у ребятишек не редкость. Даже сейчас не редкость. Но они у них светлые, да испуганные. И потерянные. И всех одной деревней не подберешь, хоть и стараемся… А у него — светлая и сильная. И вера в душе — как кремень, заденешь — искры сыплются, боишься — не то сожгут, не то темноту твою высветят… Не может такой мальчик сволочи гнилой служить. А теперь я и на вас и на тебя посмотрел — и вижу, что не ошиблись мы.
— То есть, — Романов решил не ходить вокруг да около, — мы во Владивостоке можем рассчитывать на вас… как на своих союзников и даже как на свою… свою часть?
— Ну оно примерно так, — крякнул Лодырь, и Романов отметил — неожиданно проглянуло, — что он вовсе не такой пожилой, как может показаться… и как он ХОЧЕТ казаться. Наверное, даже не пожилой. Как бы одних лет с самим Романовым, только бородища старит, сплошная седина да нарочитая манера поведения и речи. — А еще лучше знаешь что? Останься-ка ты со своими тут дня на два. Отдохнете. А там Светлов приедет. Леха. Пора уже ему. С ним поговоришь. Он умный, не то что я…