— Максим… — позвал его Романов.
Мальчик обернулся. Лицо у него было в слезах, глаза казались большими и дрожащими какими-то.
— Ты нас никогда не простишь?
— Я не знаю, — признался мальчик. — У меня не получается про это правильно думать. Я вообще не хочу, чтобы кто-то кого-то убивал, мучил, издевался… Но я ж понимаю, что так не будет. Что хорошие люди будут убивать плохих, может, даже больше, чем убивали плохие… Может, лучше, если бы вы и меня убили… или я сам умер. Мне только Игната жалко.
— Хочешь тут остаться? — спросил Романов. — Я даже Игната с тобой отпущу. Тут хорошие люди. И тут безопасно. Почти совсем безопасно.
Максим долго молчал, отвернувшись. Глядел на играющих мальчишек, пока кто-то не свистнул — громко, резко — из-за дальних домов, и вся компания, расхватав инструмент, не потрусила туда, оставив биты и мячик в траве на обочине. Потом сказал медленно:
— А вы всегда будете делать… ну, так делать? Как делаете? Людей освобождать, стараться, чтобы были законы, чтобы была еда, дома… Или вы просто для себя сделаете такие места, где будет хорошо, а потом перестанете?
Мальчишка выразил свою мысль смутно, но Романов ее понял.
— Я буду это делать или пока не настанет справедливость на всей планете, или пока не умру, — сказал он честно. Максим вытер лицо рукавом камуфляжа и ответил:
— Тогда я с вами буду. Если я умру, то не просто так. А если не умру — то, может, у меня все наладится в голове.
— Договорились, — кивнул Романов.
А Максим неожиданно спросил:
— А как вы думаете… я могу попробовать стукнуть по мячу? Один раз, просто попробовать?
— Я подам, — вызвался Романов.
Юные порученцы Романова в школьном здании не сидели. Почти все коротали время на большом дворе — занимались оружием, конями, кто-то читал, человек десять осаждали школьную спортплощадку вперемешку с несколькими местными своими ровесниками, которые явно пытались вести себя покровительственно, по-хозяйски, но так же явно завидовали мальчишкам в форме (Романов подумал, что многие, наверное, будут проситься с ним, а то еще и сбежит кто…). Две группы гоняли взятый с собой кем-то футбольный мяч на маленькой площадке. Подбежавший навстречу Женька хотел было после салюта начать всех «поднимать и строить», но Романов прижал палец к губам и, сказав «За завтрак спасибо», — уселся на ступеньки крыльца черного хода, щурясь на солнце. Тут пригревало, и пригревало крепко, не было того промозглого, совершенно не летнего ветерка, который сопровождал весь этот поход. Женька устроился ступенькой ниже. Из окна второго этажа, распахнутого прямо над головами Романова и Женьки, слышался однотонный ритмичный звон гуслей (в дружине их было несколько, как и гитар — гитары принадлежали бывшим морским пехотинцам, а гусли предпочитали владивостокские ополченцы) и мужской голос — Романов угадал Сажина…
Они не ушли, не пропали бесследно,
Рассыпавшись пеплом пожарищ чумных,
И их имена, разнесенные ветром,
Не смолкли в трясине речений пустых.
Минули столетья кровавою мессой,
И мир под пятою железной поник,
Но в темной глуши затаенного леса
Встает позабытый обугленный лик,
И хмурит глаза, утомленный, сурово,
Он ищет, в ком жив еще Памяти зов,
Кто гордо отринул бездушное слово —
Ведь то, что на Сердце, важней всяких слов.
Он верит: однажды, сквозь пни и болота,
Придут к нему люди из дальних краев
И встанут в безмолвье, почуяв, как что-то
В душе их прорвалось сквозь толщу веков.
И руки они вознесут прямо к небу,
И вспомнят забытые все имена,
И сгинет злой морок, как будто и не был,
И люди очнутся от долгого сна.
Польются, как встарь, звуки песен заветных,
И им улыбнется обугленный лик…
Они не ушли, не пропали бесследно.
Лишь в наших сердцах затаились на миг[15].
— Женька, — неожиданно спросил Романов, — а ты веришь в Бога?
Женька поднял голову от своего блокнота. Чуть прищурился, помотал головой отрицательно. Потом ткнул наверх, в окно, — и выставил большой палец.
В тот же миг на сопке, синеватой грудой нависавшей над селом, заблестели сигналы гелиографа. А из окна раздался крик:
— Автоколонна в пятнадцати километрах на дороге! Идет сюда!
Дружинники приняли готовность к бою не из страха или недоверия — просто это уже стало привычкой, вошло в плоть и кровь. Школа моментально превратилась в крепость, контролировавшую все село. В бинокль поднявшийся на крышу школы Романов видел, что и караван остановился, машины перестроились в два ряда, заняв своими массивными тушами всю дорогу. От этой передвижной крепости отделились быстрые легкие фигурки — мотоциклисты. Трое. Пронеслись с сумасшедшей скоростью, презирая ухабы и ямы, к мосту, перекинутому там через Бешеную.
Романов увидел, как два мотоцикла остановились подальше по сторонам дороги, заложив лихие виражи, — встали как вкопанные. Третий подлетел к самому мосту, затормозил — из-под колес брызнуло. Его всадник, встав ногами наземь по обе стороны мотоцикла, поднял к шлему руки. Ага… тоже смотрит в бинокль.
Это были легкие кроссовые машины, только перекрашенные в маскировочный цвет и с крепившимися позади запасными канистрами и всяким-разным. Идеальное средство разведки, если есть хоть какая-то дорога и… и если есть горючее. В бинокль было видно, как из-за моста появилось несколько местных, явно обменялись с мотоциклистами рукопожатиями, о чем-то коротко переговорили и стали откатывать в стороны солидные «ежи» из рельсовых обрезков. Мотоциклисты так же лихо порскнули обратно к каравану, и тот почти сразу тронулся с места. Романов не прекращал наблюдения за неспешно, но уверенно приближающимися машинами.
Тяжелых грузовиков, превращенных в передвижные крепости вместе с фурами, было шесть. Вряд ли они могли давать больше двадцати километров по самой лучшей дороге, но зато были почти неуязвимы, причем бронировали их со знанием дела, почти профессионально. Две фуры на поверку оказались никакими не фурами, а цистернами с горючкой, они передвигались по центру каравана. Над всеми машинами развевались оранжевые с черным рулевым колесом флаги. И над кабинами, и позади фур, и на их верху тут и там были установлены башенки (даже, кажется, вращающиеся) с пулеметами. На серо-зеленой броне переднего грузовика было написано крупно алыми фривольными буквами: «ЦИРК ПРИЕХАЛ».
— Вот это, значит, он самый и едет, — сообщил из-за плеча Романова поднявшийся на крышу Лодырь. Подумал и добавил — на случай, если Романов чего-то не понял или не увидел: — Дальнобой. Завтра-послезавтра ждался, а вот — едет… Встречать-то пойдешь или мне его сюда привести?..
Два мотоцикла въехали на территорию школы с лихим разворотом один за другим. Наездник первого быстро сдернул и плюхнул перед собой шлем, на котором было нарисовано все то же черное рулевое колесо, окруженное оранжевой надписью готикой:
«СОДЕРЖИМОЕ НЕ ВЗБАЛТЫВАТЬ НЕ ВЫНОСИТЬ!»
Это оказался молодой парень лет пятнадцати-семнадцати, высокий, круглолицый, пухлогубый, он правой рукой удобно и уверенно придерживал на бедре «Сайгу» вроде бы двадцатого калибра с чудовищным самодельным магазином-«колесом» на два десятка патронов, а левую, которой снимал шлем — в ребристой тактической перчатке с подшитым высоким раструбом-крагой из толстой кожи, — уже опять держал на руле. Снаряжение его представляло собой смесь гоночного и милитаристского стиля. Вокруг он посматривал угрюмо-подозрительно, всем своим видом показывая, что не ждет от жизни ничего хорошего.
Его старший спутник, неспешно слезший со своего мотоцикла — невысокого роста, худой, длиннолицый и плохо выбритый, с широким подвижным ртом, — напоминал скорей мудрого и ироничного детского тренера из старых советских кинофильмов. Правда, те тренеры не носили «лифчиков» с автоматами поперек груди.
— Это вот Алексей Светлов. Это вот Николай Романов, — познакомил Лодырь еще соображавшие только, что сказать, «высокие стороны». — Прошу любить и жаловать, значит. Как водится.
— Наслышан. — Дальнобой пошел навстречу Романову, снимая перчатку и протягивая руку. — Приятное совпадение.
— Я о вас не слышал, но совпадение действительно приятное, — живо откликнулся Романов. Дальнобой ему понравился, пусть и годился по внешнему виду чуть ли не в отцы…
Родом Алексей Светлов по прозвищу Дальнобой был из Липецка. И в начале войны зарабатывал тем, что по армейскому контракту с группой товарищей «гонял» грузы для вооруженных сил туда-сюда. Война застала его караван на перегоне Благовещенск — Хабаровск… Что самое интересное, Романов вот в эту самую минуту, слушая короткий рассказ нового знакомого и, хотелось надеяться, союзника, вспомнил, как встречал такой ник (Дальнобой) в каком-то из ЖЖ, куда вышел через страничку одного средней руки писателя — в свою очередь, его Романов хотел пригласить в организацию, но почему-то (уже не вспоминалось почему) не решился. А тот ЖЖ смотрел и тогда, и потом несколько раз. Сейчас неожиданно всплыло в памяти, и Романов, кивнув в сторону парня на мотоцикле, спросил:
— А это Леха?
На лице Дальнобоя отразилось удивление, которое тут же сменилось пониманием. Он ухмыльнулся:
— Читатель и почитатель?
— Вроде того, — ответил улыбкой Романов. — Тесен мир.
— Вроде того тоже… Лех, слышишь? — окликнул парня Дальнобой.
— Слышу, — буркнул тот хмуро. — На тот свет попадешь, все равно под крышку в котел заглядывать будут: «Ой, а это он?!» — И добавил осуждающе: — Как дети, честное слово.
— Он очень самокритичен, — сообщил Дальнобой доверительно. — Это я насчет котла с крышкой… И еще он крайне суров. Леша, расслабься, пожалуйста, тут все свои.
Леха еще что-то буркнул — суверенное и непримиримое, насчет «своих разных», но с мотоцикла слез и немного свысока поглядел на Женьку (тот был явно младше). Спросил: