— Можете остаться, — спокойно ответил Романов. — Найдите, где остановиться, и поживите спокойно. А через полмесяца, может, чуть больше, пойдете с нами в обратный путь. Или останетесь тут, как захотите. Тут будет безопасно, я думаю… Ж… Белосельский!
«Я тут останусь, — показал жестами Женька. — Коней посторожу».
— Хорошо. — Романов усмехнулся и добавил: — И помни, что тебя во Владике ждут.
Женька сердито свел брови и преувеличенно-обиженно отвернулся…
Мэр Осипенковки Никита Никитович Горенышев сидел на крыльце своего дома (приличного, но ничего особенного — даже одноэтажного и без внушительной кованой или кирпичной ограды, какие обычно в моде были у «народных избранников» самого мелкого ранга) и с печальным видом слушал какую-то бабку, которая агрессивно-обстоятельно излагала преступления некоей Сирафимшны, четыре козы которой… Дальше шло такое, что Романову невольно стало жутко: если здесь козы ведут себя так, то, похоже, надо сматываться. Однако мэр при виде Романова очень обрадовался, даже встал с крыльца и громко объявил:
— А я вас жду, жду… — Потом снова вернулся к бабульке: — Иди. Иди-иди, у меня дело важное, человек пришел, а с козами вашими вы мне всю плешь проели. У вас планы участков на руках? На руках. Вот и решайте там по-соседски. И-ди, русским языком говорю.
— Будут перевыборы — я на тебя управу найду, — пообещала старуха, похоже, не столько разочарованная ответом, сколько обрадованная возможностью и дальше проявлять гражданскую активность по полной.
— Иди отсюда, Христа ради, — сказал мэр уже умоляюще. — Можешь референдум проводить прямо сейчас, разрешаю.
Старуха едва не смела с дороги Романова, пробормотала про «ходють и ходють» и двинулась дальше на площадь. Видимо, проводить референдум. Мэр поднялся с крыльца, вздохнул, отряхнул спортивные штаны и протянул подошедшему Романову руку:
— Я вас правда жду. С блокпоста сообщили уже давно, а вас нет и нет… На площади задержались?
— Да… Разрешите представиться — Романов Николай Федорович, лидер Русской армии. Прибыл сюда во главе одного из отрядов для… — Романов немного сбился и пояснил коротко: — Порядок наводить.
— А я здешний мэр, — вздохнул Горенышев. Проследил за реакцией Романова и почти агрессивно спросил: — Чего не смеешься?
— Не вижу причин, — признался Романов. — Если мэр в нынешних условиях мэрию отдал беженцам, а сам работает на дому — то это вряд ли смешно. Скорей достойно уважения.
— Ну, тогда ты один такой… первый… С меня вся округа покатывалась, до самого Хабаровска. Единственный мэр, который не ворует… Правда, так, по слухам, я изо всех мэров в округе один живой и на месте остался…
— Действительно странно… Вы больной?
— Я честный, — буркнул тот. — Я потому тут и сидел так прочно, что место у нас насквозь дотационное и неприбыльное. Ну сидит блаженный — и пусть сидит…
— Ясно… — кивнул Романов, но Горенышев вдруг разозлился:
— Ясно?! Ничего тебе не ясно — тоже мне, «яснооо»! А я тут родился! Вырос! Учился во Владивостоке, а вернулся опять сюда! — Он притопнул ногой. — Хотел тут честно до конца жизни проработать, да и помереть, ан фига! Дадут они — честно, как же! — Он покрутил перед лицом Романова этой самой фигой и продолжал поспокойней: — Думаешь, когда Союз разорили-развалили — это правда была, что он неконкурентоспособный экономически был, потому и рухнул? Ага, как же. Хрен по всей морде… У нас в поселке заводов было пять. Пять! Это посреди тайги-то, ты веришь?! И в каждом крупном селе в округе — или заводик, или цех. В 90-е годы отсюда западные фирмы столько вывезли, что за голову хватаешься: одних станков на полторы сотни вагонов! Думаешь, на металл? Как устаревшие? Не. На металл они ограды, сами цеха, рельсы разбирали… А это — вывезли на новые места в Азии, под пальмовой крышей установили, местных голожопых за бананы наняли и давай «экономическое чудо» творить. И так по всей России было. В каждом самом маленьком сельце. В каждой отрасли. Отовсюду эшелонами краденое везли. Это я своими — вот этими самыми глазами! видел. По сию пору все тогдашнее богатство разворовать не могут! Мммммммммммммать их… — и он с такой энергией выругался, что Романов не нашел ничего лучшего, как спросить:
— Вы коммунист?
— Нет! — отрезал Горенышев. — Был, не отказываюсь и горжусь, а в восимьсемом — свалил! Потому что… а! — он махнул рукой. — Что я тебе, щенку, объясняю… Извините, я вас на «ты»…
— Это как раз ничего… — задумчиво ответил Романов. — Но вот только я спокойной жизни и спокойной смерти-то вам обещать и не могу как раз.
— Пошли в дом, — предложил Горенышев. — Пошли-пошли, чаю выпьем, посидим, поговорим… может, ты и не бандит. Гляну…
…Никита Никитович жил один. Жена от него ушла двенадцать лет назад, когда его собирались судить, обе дочери давно жили «в России», в смысле — за Уралом, и приезжала одна — старшая, — последний раз еще до развода с женой, привозила ненадолго внучку.
— Погибли, наверное, — вздохнул Горенышев, наливая Романову, устроившемуся за столом, настой иван-чая. — У вас какие на этот счет сведения?
— Скорей всего — погибли, — честно ответил Романов. Горенышев ссутулился, тихо сказал:
— Ну вот, видно, и конец моему роду… — Но тут же встряхнулся, снова поинтересовался: — А насчет зимы этой… ядерной? Как?
— Скоро будет. Почти точно.
— Радуешь ты меня снова и снова… Ну да я, собственно, так и рассчитывал… и людей ориентировал должным образом. Вот все ли поверили — не знаю. Да, может, еще и не доживем до той зимы. Про банду слышал? Про Армию наведения порядка?
— Затем и пришел. Хотя, вообще-то… вкусный чай… вообще-то, мы хотели у вас пару дней отдохнуть и дальше, к Охотскому морю. Нам еще на неделю пути…
— К морю неделя пути? — Горенышев непонятно ухмыльнулся. — Ну да, ну да… Банда эта — из Николаевска. Города нет, вот они тут по мелким селам и городкам бесчинствуют. И ведь не утонули, гады… Два дня назад типутата присылали. Три дня дали на размышление о выплате контрибуции. Завтра срок.
— Как нет города? — Романов от изумления даже пропустил мимо ушей слова про «типутата» и сроки. — В смысле — нет?! Боеголовка, что ли? Так мне сказали тут — никто его не бомбил…
Горенышев присвистнул:
— Э, так вы ж не знаете ничего про это?! А мы теперь почти что прибрежный поселок. Курорт. До Охотского моря — семнадцать километров.
— Новости… — Романов и правда был ошарашен. Потер лоб. Потом вздохнул: — А, черт… сейчас всему удивляться — так и будешь с открытым ртом ходить… Ну, и что вы делать собирались?
Горенышев придвинул гостю по цветастой клеенке блюдечко с сушками. Посмотрел за окно — на аллею к площади. Заговорил, словно сам все заново оценивая:
— Есть десять ментов с пятью автоматами. Шесть лесников. Есть ополчение. Вы видели. Сотня человек в основном с охотничьими ружьями. Бутылки с горючей смесью наготовили. И все. Бандитов меньше, но у них даже танки есть. И в руках не ружья.
— М-да. Вы не солдат, — прямо сказал Романов.
— Не солдат, — не обиделся Горенышев. — Я хозяйственник. Неплохой. Но бандитам служить не стану и поселок им просто так не отдам. Лучше в бою погибну.
— Уймитесь, — не сердито, скорей с уважением попросил Романов. — Не придется вам погибать в бою. А придется вам восстанавливать ваш консервный завод. Хотя бы его. Ну и там — что еще сможете. Повторяю — никакой спокойной старости не предвидится. Увы.
— То есть… погоди… — Горенышев встал. — Погодите, то есть — вы не уйдете?!
— Уйду. Как только покончу с бандой и увижу, что у вас более-менее наладилось дело.
— У них танки, я ж вам говорю! Или… или у вас что — тоже?!
— С собой не принес, — вздохнул Романов сожалеюще. — Но теперь в лучшем случае у нас их станет на три больше. В худшем… Не будем о грустном. Можно сушку?
Вообще Ломброзо был не прав в корне. Но в жизни иногда встречаются такие яркие типажи, что поневоле приходят на ум мысли о правоте итальянского криминалиста-френолога.
«Делегат» банды, с которым Романов в сопровождении Провоторова встретился на северо-восточном подъездном проселке, был именно таким. Пришел он смело — один, пешком, правда, это была совершенно очевидно та дешевая смелость, которой обладают те, кто ни разу не встречал отпора. «Уголовная рожа», как говорили о подобных людях — чаще всего ошибаясь. И разговор с ходу начал в таком же ключе — очень подходящем к внешности.
— Ты чего со своими тут растопырился? — Романов сдержал улыбку — вот сейчас сделает «пальцы веером»… — Это наши места! Мы за своим пришли!
— В других местах уже все ограбили? — вежливо уточнил Романов. — Разрешите представиться: Романов. Николай Федорович. Вы?..
— Ой, вот не надо только вот это, не надо! — скривился «делегат» и смачно харкнул к сапогам Романова. Умело. С высоким искусством прямо-таки. Не доплюнул до левого носка какой-то сантиметр. Довольно поправил на груди, поверх распахнутой летней кожанки, автомат. — Мы про тебя все знаем! Ты еще в Зажопинске этом по базару терся, а мы уже все знали! Вали обратно за Амур, витязь — тоже мне! Царь Салтан!
— Вы начитанны, — заметил Романов. — Но за Амур я не уйду, потому что вы мешаете.
— А? — бандюга даже опешил. — Да… кто тебе мешает?! Ты чо гонишь?! Скатертью дорога!
— Вы мешаете, — повторил Романов. — Своим присутствием на земле. С этим надо как-то разбираться, вам не кажется?
— У нас танков три штуки, — не выдержал-таки — сделал распальцовку… Романов опять удержал улыбку. — И заложников мы взяли, больше сотни! Всеееех тут выгребли, по дороге! Так что, если не свалишь отсюда в голубую даль, мы их впереди на поселок пустим, и все дела.
— Прошу, — развел руками Романов. — По-моему, вы застряли в мире прошлого, вам не кажется?
— Че? — хлопнул редкими белесыми ресницами «делегат».
— Вы мыслите категориями вчерашнего дня, — обстоятельно пояснил Романов. — Мне наплевать на заложников. Более того — пущенные перед вами, они будут вам же мешать стрелять, и вообще вы на них потратите какое-то количество боеприпасов. Это первое. Второе — я хочу вас честно предупредить, что в любом случае, как бы ни развернулись события, никто из вас живым к концу завтрашнего дня не останется.