— Радиостанции плохо работают, — жаловался он (они сидели с Романовым на крыльце дома мэра). — Вообще без связи останемся… У пожарных вертолет оставался, подняли они его в зиму. Что ты думаешь — разбило…
— У нас та же история, — ответил Романов. Он уже привык к тому, что Горенышев бесконечно жалуется. Это было не от беспомощности, а скорей попытка показать собеседнику, как много надо сделать, заставить его проникнуться серьезностью ситуации. — Вы, главное, о людях тут, на месте, позаботьтесь. Чтобы пересидеть. Просто пересидеть несколько лет.
— Да пересидим… — Горенышев проводил взглядом двух девчонок, промелькнувших на велосипедах в конце его тупичка, на площади. И неожиданно спросил: — Слушай. А… дальше? Дальше ты что мыслишь делать?
— Дальше мы не пойдем, — ответил Романов. — Только до вашего нового моря. А дальше… дальше что. Дальше Бурея… и вдоль берега Охотского — видимо, все мертвое. Там на берег плеснуло крепко. Через недельку к вам вернемся — и в обратный путь. Нам еще добираться, а до… — Романов хотел сказать про осень, но задумался.
— Интересно, Магадан цел? — спросил Горенышев, потирая колени. — Или… как Николаевск?
— Хотелось бы знать… — Романов вдруг выматерился: — Сидим на крохотном кусочке России и ждем зимы… аж страшно становится!
— Угу… только ведь я тебя не про это спрашивал. Про «дальше»-то. Так как? Дальше?
— А все-таки ты коммунист, дядь Никит, — задумчиво сказал Романов. — Даром что партбилет положил…
Горенышев хмыкнул:
— А если даже и так? Ты мне скажи, чем он плох был — коммунизм?
— Тот, про который тебе говорили? — уточнил Романов и, дождавшись кивка Горенышева, ответил: — Партией, дядь Никит. Пар-ти-ей. Коллективным решачеством. И коллективной безответственностью, следовательно. Возразишь?
— Нет, — буркнул Горенышев. — Было такое. И все?
— Не все. Еще тем, что после Сталина уж слишком много плясать вокруг «простого человека» начали. А по мне, так вот что: если кто простой — тот и вовсе еще не человек.
— Есть такое. Хорошо. Согласен. Все теперь? Или третье есть? — В голосе Горенышева не было ехидства, только интерес. Настоящий и глубокий.
— Третье есть. И последнее. Главное — всех накормить, обуть, одеть, согреть, позволить учиться. Это — главное. Но за этим идет не «улучшение быта». А расширение горизонтов. Всех и всяческих. И тогда быт наладится сам. Автоматом. А если начать людей с узким кругозором уже не кормить, а закармливать, не одевать-обувать, а позволять заболевать вещизмом… тогда рано или поздно такая политика заботы о левой пятке «приведет в конце всех в один конец». Потому что сытый, обутый, одетый и с денежками в кармане мещанин хуже любого зверя. Хуже самого себя, озабоченного, где пожрать. У него фантазии прут. Но — мещанские. Вот тебе и третье. Вот этих трех вещей я в новом мире не допущу. И я не один такой. И я не фантазер беспочвенный. Так как?
Горенышев молчал. Он молчал долго, даже стемнеть немножко успело, а в тупичок уже пару раз заглядывал Женька, намекая всем своим видом, что Романову пора поспать, завтра же ехать…
— И частное предпринимательство разрешишь? — спросил наконец Горенышев. Романов кивнул:
— Если не по добыче сырья, не по военной промышленности и не по перепродаже — разрешу. Хоть завод по производству трусов открывай, хоть… вон, консервную фабрику.
— Непонятное что-то у тебя получается.
— И не говори, — вздохнул Романов, поднимаясь. Отряхнул сзади штаны. И добавил: — Чего только человечество не перепробовало. Может, вот это, новенькое, как раз и получится? А, дядь Никит?
Глава 13На другом краю мира
Расслабься, жить будешь. Лупи из горла.
Она была в двух шагах — но в этот раз ничего
не смогла!
Океан бушевал у искалеченного берега, на котором почти сплошным слоем лежала мертвая или умирающая от отравления морской водой озерная рыба. Странной частой щетиной торчали из воды верхушки уцелевших деревьев — часть озерного берега тоже «слизнуло». Слева и справа новый берег круто изгибался и постепенно уходил в океанскую даль, откуда шли и шли грозные, тяжелые волны шторма и дул ветер. В нескольких местах рядом с рыбой в иле были видны и человеческие останки. Романов не присматривался — к чему? Он наблюдал за тем, как обманчиво-медленно приближается вдоль кромки моря его разведотряд — восемь всадников, — и слушал, как в наскоро разбитом лагере позади Сажин под взрывы смеха распевает:
«А иди ты на хрен!» — мне старшой сказал.
И пошел я на хрен, долго хрен искал.
По пути видал я всяки чудеса,
Горы и болота, города, леса…
Побивал бандитов, баб освобождал,
Старикам и детям конфетки раздавал,
Но одной я мыслью озабочен был:
Где тот хрен, про коий старший говорил?
Подъехавший Женька сунул блокнот. Романов покосился — там было написано печатными буквами одно слово: «ХОЛОДНО».
Потом Женька подумал и приписал своим обычным почерком: «И спать охота».
— Ты же не в карауле и не в наряде, ложись и спи, — буркнул Романов. Подумал, что и правда холодно, и всмотрелся пристальней в группу конных. Ему все больше казалось, что за спиной у одного из всадников кто-то сидит… да нет, точно сидит! Романов поднял бинокль.
Это был дед. В смысле, старик. Сидевший за спиной одного из дружинников с некоторой даже лихостью. Женька толкнул Романова в локоть и показал ему, с досадой оторвавшемуся от бинокля, блокнот. Там было написано: «Непойду. Интересно, что сейчас будет».
— Мне тоже, — признался Романов…
Командовавший разведкой Харитонов, косясь на старика, которому помог спускаться с коня везший его дружинник, первым делом сразу сообщил Романову:
— Вот. Привезли из деревни, тут километров пять всего. Разговаривай сам… — Подумал и конфиденциально добавил: — Но знаешь, по-моему, он чокнутый…
Старик впечатления чокнутого вот так, навскидку, не производил. Дед как дед. Старый, но не так чтобы дряхлый. Обычно одетый. С обычной бородой. Обитал он, как выяснилось за кружкой налитого чая, в маленькой полумертвой деревеньке под названием Загребухи, стоявшей недалеко от берега Удыли. (На картах дружины такой деревни вообще не было, если правду сказать…) В лучшие времена в Загребухах жило почти триста человек, перед войной осталось семь, и связь с миром поддерживалась раз в неделю приходившей моторкой. Когда начались основные неприятности, деревня даже подожила за счет прибившихся беженцев, сейчас в ней проживало-выживало почти пятьдесят человек, в основном бабы и дети. И все бы ничего, жить можно, вот только «третеводни» деревню ограбили немцы.
— Какие, к чертям, немцы?! — Романов на этом месте стариковского рассказа опешил так, что пролил чай.
— Обычные, — пояснил дед, со свистом и хлюпом, вкусно так, отхлебывая из кружки. — В точности как на Украине в 41-м. Видал я их еще пацаном сопливым, без штанов еще бегал; я оттуда родом. Немцы и есть. Только эти молодые совсем. Тоже, считай, пацаны. Но все с оружием. С ненашим. Еду забрали. Не застрелили никого, кого у нас тут стрелять… Да и с едой… Как увидели, что у нас тут негусто, — покурлыкали по-своему и все брать не стали. Но у нас сам подумай — аль лишнее? А если повадятся? У нас и так в эти дела с земли трясениями да морем за порогом половина скотины, кака еще была, попересдохла со страху…
— Бррред какой-то… — пробормотал Романов. — Немцы курлыкают… без штанов, но с оружием… Дед, а ты не того? Не пьяный? — Романов спрашивал серьезно.
— Всех опросите, — не обиделся старик. И продолжал гнуть свою линию: — Все и скажут. А вы раз власть — то должны разобраться.
— Разберемся, — пообещал Романов. — Сегодня же…
— Твою мать… — потрясенно сказал Провоторов.
Романов готов был повторить за ним то же самое. Потому что стоящий на ровном киле и на четверть погрузившийся в ил, щебень, песок и грязь корабль все равно производил впечатление. Вообще, у него был вполне запущенный вид, особенно у корявого, поросшего разной фигней дна. Но уж больно он был огромен — метров полтораста в длину, высотой от уровня грязи и до верхушки сгруппировавшихся на корме надстроек — метров сорок. Вся эта махина даже с расстояния в полкилометра, на котором остановилась дружина, как бы нависала над берегом и рассредоточившейся по гребню холма дружиной. Судя по всему, изначально корабль представлял собой сухогруз. Флагов не имелось, название тоже, как видно, стерло с борта волнами… но на основании мачты связи был виден яркий, или недавно нанесенный, или регулярно подновляемый, рисунок: над черно-бело-красным кольцом — черный орел. А на самой рубке черная же надпись на немецком, готикой, в переводе — «Летучий Германец».
Картина поражала абсурдом. Потрясала. Выносила мозг, как раньше выразились бы. Настолько, что Романов услышал, как кто-то напевает:
А скоро к нам придет больной веселый доктор,
Больной веселый старый доктор к нам придет.
А вот и он — опц! — больной веселый доктор,
Больной веселый старый доктор к нам идет…
Ай тай-да-рач-тач-тач, ой, к нам идет…
Но шутки шутками, а корабль был обитаем. Более того — его обитатели уже начали осваиваться на берегу. И освоение начали, не говоря худого слова, с ограбления попавшейся на пути деревни.
— Зря стоим так, — заметил Провоторов. — Долбанут из какой-нибудь скорострелки…
— По-моему, делегация, — прервал его Романов.
Действительно, из-за носа корабля вышли и неспешно двинулись через грязный замусоренный берег две человеческие фигурки.
— Никому не стрелять, — предупредил Романов. — Если что — успеем, а мне очень хочется знать, что это и кто это. А ну-ка… — Он обвел взглядом настороженно и с любопытством разглядывающих корабль дружинников…