— Как зовут мальчика? — спросил Романов, показав за плечо. Молчание, бывшее ему ответом, не было нежеланием отвечать — никто не знал, как зовут материал. — Давно он тут?
— Три ме-ме-месяца, — сказала одна из медсестер, полненькая блондинка с глупыми глазами, и расплакалась. Романов тут же застрелил ее в лоб. На этот раз никто не закричал — все смотрели на молодого мужчину в черной форме с небольшим увесистым пистолетом в руке.
— Что у него вырезали? Отвечать, иначе застрелю остальных, — сказал он.
— Поч… кху, — кашлянул младший из врачей и, зажмурившись, бурно обмочился.
Но Романов не выстрелил. Вместо этого он спросил:
— Почему вы все еще работаете?
— Последняя операция… срочно нужно сердце… — сказал младший врач. — Очень большие деньги, — он судорожно кивнул на стол в углу комнаты.
Повинуясь короткому жесту, Шалаев метнулся туда, дернул завязку пластикового мешка. Оттуда посыпались, нет, не бумажные деньги — золото. Вперемешку английские соверены, бурские кругерранды, червонцы Сбербанка РФ. Золота было много.
— Забираем, — приказал Романов. Игнат кивнул, опустился на колено, стал собирать золото. Романов снова обернулся к кучке… существ: — Куда отправляется груз?
— В Китай… в смысле, туда, где был Китай, — заторопился врач. — Там колония… надежно защищенная… они бежали из Штатов… очень богатые люди… и предусмотрительные… Мы тоже должны были перебраться… нам обещали… с этим рейсом… последняя-а-ай-ай-ай!!!
Романов застрелил его — выстрелил в колено, через секунду, прежде чем взвывший и захромавший в сторону врач упал, — в живот, потом — в затылок уже упавшему. Дружинники коротко перешепотнулись. Романов присел рядом со старшим врачом, который тяжело дышал.
— Это твои сын и жена? — спросил Романов тихо. — Сын похож на тебя… Решил взять их с собой подальше от этих жутких мест, так? В фантастический рай? Думаешь, что его там купили и построили за золото? Откупились от планеты? От землетрясений и наводнений? Ну тогда слушай меня. Сейчас ты встанешь. С этими двумя сучками, — он кивнул на живых медсестер, — все приготовишь. Вырежешь своему сыну почку и вошьешь тому мальчику в палате.
— Я не… — в ужасе приподнялся врач. Выстрел раздробил его жене правое колено, и она с криком повалилась на пол. Мальчишка с истошным криком бросился поверх матери, но Провоторов оторвал его и швырнул двум другим дружинникам. — Что вы делаете… — простонал врач.
Романов ударил его рукоятью пистолета по голове.
— Молчи и делай, подонок, — сказал он тихо. — Если почка вдруг не подойдет — я лично выдеру твоему сыну сердце. Просто так. За то, что почка не подошла. Ножом и рукой. На глазах твоей курвы и на твоих… Перевяжите ее, а то подохнет! — крикнул он порученцам. — Пацана осторожней, он ценный донор.
— Па… па-а-а-а!! — надрывался мальчишка. Врач метался взглядом от жены к сыну и обратно, облизывая кровь с губ. Он, казалось, не верил в происходящее, и Романов приказал:
— Женька, отрежь курве уши.
— Я согласен! — закричал врач. — Я согласен! Но я… поймите, я же… я же ничего не могу гарантировать… совместимость… некому ассистировать… вы убили… я не могу гаран…
— Придется.
— По… пообещайте, что вы оставите нам жизнь…
— Не обещаю.
Врач закрыл лицо руками. Романов поднялся с колена и пошел в палату к мальчику…
… — Что потом? — спросил Провоторов, присев рядом с Романовым, считавшим деньги. Романов поднял лицо:
— Медсес… ведьм этих — обезглавить. — Казак кивнул с непроницаемым лицом. — Этого… людоеда… в общем, на кол его. Там, снаружи. Курву и щенка… не трогать.
— Не трогать? — Провоторов нахмурился. Романов отрезал:
— Не трогать… Мы оставим их тут.
— Как повезем мальчика? — спросил Провоторов.
Романов поморщился:
— Придумаем как. Пока не знаю… — И с сердцем повторил: — Не знаю я! Отстань! — И повернулся к сидевшему на стуле и откровенно трясущемуся рулевому. Спокойным, негромким голосом он спросил: — Слышите меня? — Тот судорожно закивал. — Сколько человек берет ваша подлодка?
— Двадцать можно взять. — В голосе рулевого была заискивающая готовность, он даже искательно улыбнулся.
— С вами поплывут двое моих людей. К северу на побережье — они вам покажут где — вы возьмете еще полтора десятка. И поплывете к вашим хозяевам.
— Они мне не хозяева… я прошу понять, я лишь наем…
Романов ударил рулевого по губам ладонью — так, что того скинуло со стула. Подождал, пока тот сядет снова, ладонью утирая кровь и с ужасом глядя на Романова. И спокойно продолжал:
— Если вздумаете чудить — пожалеете, что вас не посадили на кол вместе с этой сволочью.
Рулевой замотал головой, что-то забормотал…
Романов отошел прочь.
Мальчика звали Витькой. Для него сделали по возможности удобную койку на одном из орудийных передков, и он ехал там — лежа под переносной капельницей, еще не очень понимая, что с ним происходит. Рядом с ним пожелал устроиться найденыш Мирослав — подстриженный, отмытый, приодетый по возможности. Витька назвался именно ему, а уж клоп обстоятельно сообщил всем, как зовут спасенного. Видимо, его просто подобрали или отобрали у каких-нибудь беженцев — пока что расспросить мальчишку не представлялось возможным. Но умирать он вроде бы не собирался и процесса отторжения тканей не наблюдалось.
Движение дружины, кстати, не очень замедлилось. Дорога-то и раньше не располагала к скачке галопом. А сама дружина уменьшилась. Сажин и еще один из дружинников отправились на подлодке к немцам Бека. С ними Романов передавал приказ: «Собрать отряд и уничтожить паучье гнездо» — именно такими словами.
Почему-то он ни секунды не сомневался, что у немцев это получится, хотя, несомненно, колония «беженцев из Штатов» на самом деле была хорошо укреплена и защищена.
Людей не встречалось по-прежнему, хотя они трижды проехали деревни: одна была брошена очень давно, вторая — сожжена, третья покинута, но, судя по всему, недавно. Дружина не задерживалась нигде. И как раз на выезде из этой, третьей, деревни по головному разъезду открыли огонь…
…Стрельба была частой, но неприцельной, и ясно почему: пока дружина спешивалась, разводила коней за дома, пока люди с разбегу занимали положение для стрельбы лежа вдоль выходившей из деревни грунтовой дороги — с другой стороны, от леса, начали перебегать через заросшее поле, стреляя на бегу, фигурки людей. Ответный огонь прижал было их к земле, но лишь на какие-то полминуты, потом перебежки возобновились, а с опушки леса по дороге, взрывая землю, застрочили два пулемета, судя по звуку и ударам пуль — «ДШК».
На бандитов и их повадку это не очень походило. Романов подумал это, лежа за выраставшим из земли гранитным валуном и втягивая носом запах горелого камня, — по валуну только что врезало с треском и хлюпаньем несколько пуль. И как по заказу, подползший Провоторов сказал то же самое.
— По-моему, это не банда. — Он вытер злое лицо фуражкой. — Вот убей меня, Коль, но что-то тут не то.
— С чего взял? — Романов прислушивался к густой перестрелке. Вместо ответа Провоторов показал ту же фуражку. — И?
— На них такие же. Я сейчас в бинокль смотрел. Не на всех, но на некоторых — точно. Зеленый верх, желтый околыш. Это или амурская наша казачня, или забайкальцы.
— Хорошего ты о своих братьях по фуражкам мнения, — не без яда сказал Романов. — Думаешь, казаки в банду не подадутся?
— Не в этом дело, — возразил Провоторов. — Это я просто внимание обратил. Мне кажется, у них значки Белосельского. Белое перо, красный меч.
— Показалось, — привстал Романов. — Не может быть, что ему тут делать? Он на Байкале… Крест какой-нибудь косой.
— Даже если и показалось, если даже крест — на кой бес бандосам одинаковые значки на форму нашивать? Хотя… тоже верно… — вздохнул Провоторов… И тут же раздался булькающий свист, и в полусотне метров от них разорвалась мина, щедро обсыпав всех вокруг землей. А за домами истерично заржал конь. — Твою ж мать!
— Все! Выдвигай «зушки»! — Романов пригнулся. — Не до сомнений, покрошат нас!
Ни Романов, ни Провоторов не обратили внимания на лежащего рядом Максима Балабанова. Одной рукой мальчишка обнимал санитарную сумку, другой закрывал голову, судорожно вздрагивая при выстрелах. Но при этом он прислушивался к разговору двух мужчин… И Романов понял, что происходит, только когда стрелявший чуть дальше Игнат заорал вслед рванувшемуся через дорогу мальчишке:
— Стой! Ванька… ай, тьфу, черт, Макс! Макс, сучонок! Стой! Убьют! — и сиганул было следом, но Романов вовремя схватил его за сапоги и сдернул обратно:
— Стой, дурак!
— Пустите! — Игнат извернулся. — Его ж сейчас…
— Лежи, говорю! — прорычал Романов, наградив парня зуботычиной. Провоторов, рванувший было к упряжкам, тоже застыл на одном колене, перекосив рот в напряжении.
Стрельбу обрезало с обеих сторон. Но Романов не обольщался — стрелять перестали, конечно же, только от удивления.
Между тем Максим — не пригибаясь, на прямых ногах и сам прямой, так же прямо подняв вверх вытянутые руки с зажатой в них сумкой, — весь похожий на тонкий отчаянный штрих, казавшийся от напряжения выше своих лет, — шел вперед через поле, выкрикивая пронзительным ломким голосом:
— Не стреляйте! Красный крест! Красный крест! — И дальше: — Тут Романов! Это ошибка! Господин Белосельский, товарищ Белосельский, товарищ генерал, если это ваши, тут Романов, это ошибка!
Игнат под Романовым зашипел сквозь зубы. И тут же в удивленной тишине с той стороны раздался густой бас:
— Не стрелять никому! Эй, пацан! Не тянись ты там, не бойся, толком говори! Какой Романов?! Кто там у тебя?! Я — генерал Белосельский!..
…Генерал Белосельский оказался высоким мощным мужчиной — с легким брюшком, впрочем; так же, впрочем, оно, кажется, ему не мешало. Легкий свитер с эмблемой (теперь и Романов узнал ее, он сам ее утверждал, в конце концов), кожаными наплечниками, голубой берет на почти квадратной, короткостриженой голове, под мышкой — «стечкин» в мягкой дорогой кобуре. Жилета на генерале не было, только подсумок, пара гранат и нож на поясе. Правая рука генерала после пожатия предплечий вернулась на висящий на правом бедре «АКМС». Морщинистое, навечно загорелое лицо с седой скобкой усов; маленькие серые глазки смотрели чуть насмешливо, но в то же время внимательно и серьезно. Романову приходилось делать снова и снова усилия, чтобы не тянуться по стойке «смирно», вспоминая о своем лейтенантстве…