нь большие раскосые серые глаза его, невыразимо прекрасные, временами цепенели, льдисто меркли, и тогда в них, лениво всплеснув хвостом, взблескивали серые рыбки и, не сумев вырваться, отчаянно трепыхались.
— Ага, попался! — грозился Уго и хмурился, довольный. — Выпущу из тебя кишки, не уйдешь от меня!
— Пошел вон, сопляк!
— Слышишь, бабушка, слышишь, да?! Как не убить его за такие слова! Скажешь, не заслужил ножа под ребро!
— Убери-ка сосунка, пока не свернул ему шею!
— Не сердись, сынок, не обижайся, сам знаешь — больной он, — виновато сказала старая женщина.
— Не знаю и знать не хочу! Тронутый — держите дома, заприте, и баста!
— Да к другим-то не пристает, а тебя вот завидит, шалеет…
— Меня?! Он со всеми такой! И к Цилио пристает, и ему грозит.
— Твои кишки — ножны, Джузеппе, и я всуну в них мой каморский нож! А ты схватишься руками за живот, изогнешься пополам!..
— Ступай вон, слюнтяй! Палочкой убить собрался!..
— Не бойся, я и настоящий раздобуду для тебя, и тогда держись, взмахну разок — и… увидишь…
Низкие цветные столики и бамбуковые кресла с высокими спинками расставлены были прямо на тротуаре. У стены, прислонясь к ней плечом, стояла стройная женщина и, щурясь — солнце било в глаза, — наблюдала за прохожими.
— Что будешь пить? — спросил Тулио. — У нее все есть.
— Не знаю… Не хочется пить…
— Чтобы пить, вовсе не надо хотеть пить, — ухмыльнулся Тулио. — Садись. Гляди, какая вдовушка…
Тулио беспечно закинул ногу на ногу, Доменико чувствовал себя скованно. Женщина грациозно оттолкнулась от стены и направилась к ним. При каждом шаге она слегка изгибалась, и от этого стан ее словно струился, извиваясь. Платье туго стягивало высокую грудь — пуговки грозились отлететь.
Наклонилась, опершись о стол кончиками пальцев, улыбнулась снисходительно.
— Что будешь пить, Тулио?
— Пенистое. Свежее?
— Вчерашнее.
— Отлично. Для начала подай две… Будешь пить, Доменико?
— Как ты его назвал?
— Доменико.
Женщина беззастенчиво оглядела его.
— Откуда он?
— Я и сам не знаю. Откуда ты, Доменико?
— Из деревни.
— И такой бледный! — удивилась женщина; ласковый низкий голос ее разлился медом.
Доменико промолчал.
— Сейчас подам. — Женщина отошла.
— В высоких кружках, Тереза! — крикнул ей вслед Тулио.
Она кивнула, не оборачиваясь.
— А ты понравился ей. Вот черт!..
— Джузеппе идет?.. — Доменико съежился.
— Не-е… этот похуже Джузеппе.
— Здравствуйте, — сказал, присаживаясь, Эдмондо. Все трое молчали.
Тереза принесла высокие кружки, потом две бутылки янтарного напитка, убивавшего жажду и возбуждавшего аппетит. Эдмондо словно бы думал о чем-то, но сидел слишком прямо для человека, ушедшего в мысли. У него были черные глаза, черные брови и несуразно длинные ровные ресницы. Большие навостренные уши впитывали все шорохи и шепоты. Как ни странно, уши его проявляли куда большую живость и прыткость, чем затушеванные чернотой глаза. Когда он поворачивал голову, привлеченный чем-либо, взгляд его долго еще цеплялся за прежнюю точку, запоздало переставлялся на новый предмет, зато уж приклеивался к нему надолго. Среднего роста, сейчас, за столом, он казался выше Доменико — коротконог был Эдмондо.
— Выпьешь с нами, Эдмондо? — с явной неохотой предложил Тулио.
— Да, выпью — я.
— Тереза, еще кружку!
Помолчали, потом Эдмондо сообщил:
— Правое ухо горит — у меня.
— Да-а? — с деланным интересом откликнулся Тулио. — Учти, злословят — о тебе.
И действительно злословили.
В лесу за городом, на полянке, Цилио говорил глупо хихикавшей девушке:
— Никак не отвяжусь от кретина. И сегодня заявился чуть свет, хочешь не хочешь, давай, говорит, дружить.
— Ой, такой чудесный день! Ах, какой день… — ворковала девушка… — Давай побегаем по травке!
А Эдмондо, в городе, разволновавшись, отпил два глотка и поставил кружку.
— Не пьешь?
— Нет. Вообще стараюсь не пить — я.
— Почему стараешься не пить — ты? — Глаза Тулио лукаво взблеснули.
— Не знаю… не знаю — я.
— За тебя — Эдмондо, будь здоров — ты. — Тулио выпил. — Ух, хорошо! Да, знаешь, Цилио искал тебя.
— Когда? — встрепенулся Эдмондо.
— Недавно проходил тут. Сказал, что хочет видеть — тебя.
— Правда? Где он? — Эдмондо встал.
— В роще ждет…
— Прошу извинить, приятно было посидеть с вами.
— Всего хорошего, всего… эдакий, — кинул вдогонку Тулио и шумно выдохнул: — Уф! Еле отвязался! — И захохотал. — Вот будет потеха! Озвереет Цилио.
«Пора, — решил Цилио, присаживаясь возле Розины. — Пора…» — и, оглядевшись, положил руку ей на плечо.
Девушка залилась смехом.
— Ты вот смеешься, Розина, — грустно сказал Цилио, — ты смеешься, а знаешь ли, что означает круговорот времени?
— Нет, не знаю, ой как интересно, расскажи, Цилио, расскажи, ты так чудесно рассказываешь…
— В году четыре времени, — начал Цилио, обнимая ее, — лето, осень…
Желтый, вялый лист упал на стол перед Тулио, он смахнул его и спросил Доменико:
— Шипучее пил когда-нибудь?
— Нет.
— Хочешь попробовать?..
— Не знаю.
— Тереза, нам два шипучего, да, смотри, не теплое, как в прошлый раз…
— Потом зима отступит, наступит весна, — проникновенно продолжал в роще Цилио. — Совершается круговорот времени, и все времена года хороши, хороши, правда, хороши?
— Да, — согласилась Розина, — а руку убери, при чем тут рука?
Цилио с нарочитой грустью усмехнулся.
— Гм… Объясню тебе, Розина, при чем… Круговорот времени — это чудесно, моя Розина, но плохо то, что при этом время уходит и не заметим, как нагрянет неизбежная старость, и тогда-то поймем, что мы ошибались, говоря: «Убери руку…»
— Что?.. — призадумалась Розина.
— А он не напьется? — спросила Тереза, ставя на стол две бутылки.
— Нет. Не напьешься, Доменико?
— Нет.
— Славным кажется мальчиком, — улыбнулась Тереза. — Одет с иголочки… но почему в зеленое, ему синее было бы к лицу.
— Почему?
— Потому что у него бледный цвет лица. Сколько тебе лет?
— Восемнадцать исполнится.
— Совсем дитя! Как отпустила мать одного…
— У меня нет мамы.
— Нет мамы? — Тереза сочувственно положила руку ему на голову. — Прости, не знала.
Доменико не шевелился — длинные гибкие пальцы лежали на его голове.
— Бедный мальчик, — тихо сказала Тереза. — Кто же у тебя есть?
— Отец.
— С ним приехал?
— Нет, один.
— А здесь, в городе, кто у тебя?
— Никого нет.
— Бедняжка. — Тереза погладила его по волосам и, чуть приподняв ему голову за подбородок, спросила: — Хочешь, поцелую? Но только в щеку…
— Убери, говорю, руку! — взвизгнула в роще Розина — Как не стыдно! Я тебя порядочным считала…
— Уйдет, и эта осень уйдет, — сказал Цилио, подумав: «Замужние куда понятливей, куда сознательней…»— И придет весна, буйная, цветущая, зеленая, и эта поляна запестреет безымянно-безымянными цветами…
— Безымянно-безымянными? — оживилась Розина.
— Да, моя Розина. Ты любишь их?
— Ага, ах как ты чудесно сказал: безымянно-безымянными, да?
Да. Но и они исчезнут.
— Как это исчезнут? — опечалилась Розина и подумала: «У него красивые губы…»
— Исчезнут в круговороте времени. Все уйдем, исчезнем. Скажи мне прямо — я противен тебе?
— Нет, почему… Неужели мы правда уйдем, Цилио, нет, не верю, не хочу верить…
— Тогда зажмурься и увидишь, каким сладостным покажется течение времени…
И он осторожно поцеловал ее. Потом привлек к себе обеими руками и поцеловал крепче. Розина тоже обвила руками его шею, а когда Цилио поцеловал ее в третий раз, по спине его легонько постучали. Восприняв это как поощрение со стороны Розины, он так пылко припал к ее губам, что она невольно приоткрыла глаза и… взвизгнув, вырвалась из его объятий, а потом, для виду, для человека, постучавшего по спине распаленного страстью Цилио, влепила ему звонкую пощечину, вскочила и, подобрав длинный подол, опрометью кинулась прочь.
Оторопевший Цилио обернулся, уставился на незванного-нежданного, будто видел его впервые.
А увидел он Эдмондо.
— Нравится шипучее, Доменико?
— Да.
— А я — я нравлюсь? — Женщина грациозно подперла рукой бок.
Доменико потупился.
— Ха, какое счастье ему привалило, а он и не отвечает! — воскликнул Тулио. — Весь город за ней увивается, Доменико, да безуспешно.
— Вы назойливые, а он славный мальчик.
— Слишком стеснительный, не беда, конечно. Вчера выпил и все равно не пошел со мной к скверным женщинам.
— Правда? Говорю же, хороший мальчик. Зачем хорошему ходить к скверным?.. Взгляни на меня, не стесняйся.
Все так же подбоченясь, прищурясь, слегка приоткрыв уста, она взирала на Доменико сверху вниз.
— Что ты привязался, остолоп!
— Мне… мне сказали, что ты искал меня.
— На кой ты мне сдался! Какого дьявола пристал! Что тебе нужно, что?! — орал Цилио. — Отвяжись! Отстань!
— Тулио сказал, что ты ждешь тут — меня.
— Ух, покажу ему!.. А ты поверил, осел!
— Не осел — я… — тихо запротестовал Эдмондо и уронил голову, но вяло замутившийся взгляд его еще миг цеплялся за лицо Цилио. — Не осел — я… К дружбе с тобой стремлюсь — я.
— Пошел со своей дружбой…
Тереза внезапно переменилась.
— Уведи его, Тулио, боюсь.
— Боишься? Почему?
— Не знаю. — Она и вправду выглядела встревоженной.
— Что с тобой, Тереза? Его нечего бояться — до чертиков не напивается, не…
— Нет, не его боюсь…
— Кого же?
Женщина заулыбалась и, неторопливо спустив рукава, сказала своим приятным грудным голосом:
— Себя.
И Дуилио, именно такой, каким он был, вышел на улицу. Дуилио, исполнявший достойнейшую, почетнейшую для краса-горожан функцию — главного советодателя, вышел из дому, облаченный в национальный костюм, сунув трость под мышку, вышел из дому именно такой, каким был. А какой он, собственно, был? О, сложный вопрос! Можно сказать, к примеру, что Дуилио был маленький и толстенький, но… Нет, нет, он будет выглядеть смешным, а это совсем ни к чему. Так, может, представить его низеньким и щупленьким? Нет, нет, тогда Дуилио покажется невзрачным… А что, если изобразить его ро