— Почему, Тулио?
— Его лекции дракой кончаются иногда… Если что, сразу смотаемся.
Какой-то парень вскочил и захлопал в ладоши, требуя внимания.
— Давайте не доводить его, и без нас дойдет!
— Правильно, верно! — одобрил зал.
— И дурацких вопросов не задавайте, а то смекнет, что… С умом спрашивайте, чтобы сбить его…
— Собьется он, как же…
Занавес внезапно раздвинулся, и на сцену уверенно, решительно вышел сам Александро.
В зале захлопали, загалдели, засвистели. Александр© ступил к рампе, выставил руку ладонью к публике, и все коварно притихли. Александре явно затруднялся начать, но, обведя глазами зал, узнал всех и зычно сказал:
— Здравствуйте, люди!
— О, привет, Александр©, привет! — радушно откликнулся зал. — Как дела? Хороши? Как поживаешь? Как себя чувствуешь, дядя Александре?.. Чем порадуешь, о чем говорить будешь?
— Об улучшении взаимоотношений между людьми.
— Давай, давай! Валяй! Промой нам мозги, как ты умеешь…
— Прошу тишины и внимания, — Александр© снова выставил ладонь, задумчиво прошелся по сцене.
В первом ряду кто-то сорвался с места и, пялясь на ладонь Александре, погадал:
— Ослепнешь через месяц, Александре.
— Еще бы не ослепнуть, на вас глядя, — развел руками Александро. — Ладно, будет, вы зло пошутили — я благодушно, а теперь начинаем.
Он прошелся по сцене.
— Признаться, я долго размышлял, какую прочесть лекцию — отвлеченную или конкретную, говорить с вами высокопарно или просто, доступно… И решил: самое разумное — поговорить с вами по-простому, по-свойски, как бы там ни было, мы отлично знаем друг друга!
— Давай валяй! — подбодрил его пьяный из зала.
— Мы, люди, вроде бы в хороших отношениях между собой, но совсем легко могли бы относиться друг к другу еще лучше.
— Верно! — завопил пьяный и подмигнул невольно обернувшейся к нему испуганной женщине.
— Отношения между людьми все улучшаются, — убежденно сказал Александро. — Говорят, наши далекие предки поедали друг друга — ели в прямом смысле слова, — а ныне людоедство искоренено. И это хорошо.
— Ура-а! — заорал Кумео.
— Человек должен совершенствоваться, но я спрашиваю вас — что приведет нас к совершенству?
— Истина! — выкрикнул кто-то, давясь от смеха.
— Точнее! — потребовал Александро.
— Лестница! — сострил еще кто-то.
— Первая буква совпадает! — обрадовался Александр©.
— Ласка!
— Отвага!
— При чем тут «отвага» — разве на «л» начинается?
— Что ж тогда, Александро, что?
— А вот что… — Он обмяк, что-то нежное проструилось по всему его телу; он поднял глаза к потолку и, медленно-медленно воздев руку, молвил: — Любовь…
Взорвался зал, развеселился:
— Ого, влюблен Александро! Влюбился в нас!
А пьяный парень вскочил и, крутя пальцем у лба, запаясничал:
— Ох, что делает любовь! Ох, что делает любовь! Что с нами вытворяет!
— Нет, молодой человек, я толкую не о той любви, какую ты полагаешь. — Во взгляде Александро была жалость. — О более значительной, о благородной, возвышенной любви говорю.
— Много ты в ней разумеешь, в любви! — взвился вдруг степенный мужчина. — Ни жены у тебя, ни детей!
— То-то ты разумеешь, раз и жену имеешь и детей! Оттого и к Розалии таскаешься!
Мужчина оторопел, побагровел, побледнел и, не сумев спрятаться, провалиться сквозь стул, сорвался с места, заорал на Александро:
— Неуч, кретин, недоумок! Что с тобой говорить!..
— Вот она — ненависть, — обратился Александро к публике. — Разве это хорошо?
— Убью… Убью этого… — мужчина запнулся, не подобрав слова. — Этого болвана, осла!
— Знаешь, что я тебе скажу, Джулио?.. — улыбнулся ему Александро.
Да, да, он обращался к степенно-чинному Джулио, другу юности тетушки Ариадны.
— Что, что еще скажешь, болван? Посмей только!..
— Люблю тебя, Джулио.
— Катись отсюда со своей любовью, корова… — оглядел Александро. — Корова тощая!
— Знал бы ты, как я тебя люблю!
Распалившись, Джулио, не найдя ничего, стащил с ног ботинок и запустил в Александро, но промахнулся. Александро поднял ботинок, почистил его своим платком и протянул молодому человеку в первом ряду.
— Вот это и есть настоящая любовь! Передай ему, пожалуйста.
— Надену его, как же, опоганил своими руками, мерзавец!..
— Вот она — ненависть. — Александро указал на Джулио. — А вот — любовь! — И он ткнул себя рукой в грудь. — Что, по-вашему, лучше? И все равно люблю тебя, Джулио.
— Мы что, собрались смотреть на ваш флирт? — не выдержал кто-то.
Джулио засмеялся и махнул рукой:
— Эх, что говорить с болваном…
— Кем бы я ни был, — Александро погрустнел, — хоть болваном, хоть наоборот, все равно люблю вас… Гляжу на вас, и сердце разрывается, так удручает, так ранит душу любой ваш неприглядный поступок, и все же люблю вас. Эх, знали бы вы, какое это чудесное, какое прекрасное чувство, если бы только знали… Некогда и я, подобно вам, любил лишь своих близких, но потом внезапно в душе моей распустился необычный цветок, появился росток любви, ну, догадались, росток чего?
— Мака!
— Нет, быстро увядает.
— Подснежника!
— Слишком хрупкий.
— Георгина!
— Не в меру пышный.
— Розы!!!
— Банально.
— Чего же тогда, чего?!
— И внезапно в душе моей распустился необычный цветок — цветок кактуса, в моей душе вырос кактус любви, колючий, с шипами, но как сладостен был каждый его укол! Вот и сейчас… гляжу на вас — и колет, колет…
— Брось, не обращай внимания!
— Как не обращать — колет ведь! Если бы знали, как я люблю вас, ка-ак — не представляете… — И внезапно преобразился. — Только не воображайте, что нравитесь мне! Ах нет, нет, отлично знаю, что вы собой представляете, и все же… Люди, взгляните-ка вон на них — они вместе пришли — Винсентэ и Антонио. Что таить, раньше терпеть не могли друг друга. Винсентэ не сомневался в своем превосходстве над Антонио, а Антонио не выносил Винсентэ из-за его спеси… Но в жизни всякое случается, породнились и, сами видите, стали неразлучны, — растрогался Александро. — Мы очевидцы их дружбы — и пьянствуют вместе, и к скверным женщинам шляются вместе, а в карты теперь просто так режутся — на деньги больше не играют… И я спрашиваю вас: если б Винсентэ не избрал постоянной спутницей жизни прекрасную Джулию, разве не были бы они с Антонио по сей день как злая кошка со злой собакой? Верно ведь, Винсентэ?
— Врежу тебе по зубам…
— Успокойся, Винсентэ, успокойся, знаешь же — чокнутый…
— Весьма кстати напомнил мне о зубах. Люди, не ешьте друг друга! Не кусайтесь, не грызитесь, будьте как голубок с голубкой… Не ссорьтесь, не надо! Некий мудрец сказал: когда двое ссорятся — виноваты оба. Это истина, дорогие, и вам следует уметь прощать иной раз. А вы сразу кулаки в ход, в драку лезете, разве это хорошо? Дайте слово, что отныне будете великодушно прощать друг друга. Обещаете мне, люди?
— Обещаем, обещаем, — зал надрывался со смеху.
— Ага-а, потешаетесь? — Александро задумчиво помолчал и вдруг указал на кого-то пальцем: — Вот ты, Микел, и ты ведь обещаешь?
— А как же! — оскалился верзила.
— Поклянись!
— Клянусь душой и телом!
— Верю тебе и потому выдам маленькую тайну. Ты, конечно, простишь виновного?
— Да, а как же? — оживился Микел и насторожился.
— Тогда подойди к Кумео и пожми ему руку.
— Зачем?
— Пожми, пожми.
Кумео посерел, со страхом уставился на верзилу, который, пожав ему руку, уселся на место.
— Ну, говори.
— Что ж, коль скоро ты проявил великодушие… — торжественно начал Александро. — Два дня назад, когда ты, пьяный, отсыпался на улице, красавчик Кумео снял с тебя золотую цепочку.
— Ну да! — Микел непонятно ухмыльнулся и метнул взгляд в Кумео. — А если поцелую, клятвы не нарушу?
— Наоборот, возвысишь себя, дорогой мой человек. Подойди поцелуй…
— Не надо, чего меня целовать! Не хочу! — запротестовал Кумео.
— Нет, облобызаю тебя, должен… Как по-вашему, — Микел обратился к публике, — заслужил он поцелуй?
— Заслужил! Заслужил! — заорали самые нетерпеливые.
— Нет, нет! — завопил Винсентэ: Кумео приходился ему двоюродным братом.
— Нет, нет и нет! — поддержал его Антонио.
— Пусть целует! Пускай целует! — требовало большинство, а Микел нежно обхватил Кумео за голову, изумив всех, — неужто вправду поцелует? — и ударил его головой прямо в нос.
Кумео растянулся между рядами, Микел добавил еще два пинка и не пожалел бы третьего, но скорый на расправу Винсентэ перемахнул через чьи-то головы-плечи и прыгнул на Микела. Оба повалились на Кумео, там в тесноте волю дать рукам не удалось, и Винсентэ разодрал Микелу щеку.
— Клятва, Микел! Как же клятва! — негодовал Александро. — Где твое слово!
Джузеппе, который только этого и дожидался, налетел на дравшихся, схватил того, кто оказался поближе и швырнул через четыре ряда. Винсентэ угодил в какую-то женщину и повалил ее вместе со стулом. Ее возмущенный муж живо снял с себя широкий ремень и огрел обидчика по лицу. Винсентэ в ярости совсем другому дал ногой под зад, а следом за ним пнул человека и подоспевший ему на помощь верный Антонио.
Тут к Джузеппе пробился тщедушный парнишка и ловко, изящно двинул его в челюсть. Джузеппе рухнул. Это было равносильно чуду, но кому сейчас было до чуда — сумятицей умело воспользовался деверь Розалии: подкрался к степенному сеньору Джулио сзади и стукнул кулаком по голове…
Женщины визжали, вопили, наиболее разумные ринулись к выходу…
Беспорядком воспользовались все, у кого имелся на кого-нибудь зуб, в кутерьме и давке каждый лупил своего недруга, и драка приняла всеобщий, массовый, грандиозный характер.
— Люди! — взывал со сцены Александро. — Неужели вас так накалила моя умиротворительная речь?!
Но в зале все смешалось, происходило невероятное, люди дружно бранили и колотили друг друга, и даже, представьте себе, Винсентэ, весь в крови, остервенело, всласть топтал Антонио.