— Чем я вас обидел? — Александро прикинулся испуганным. — Хотя вы правы — забыл поздороваться с вами, каюсь, но ничего еще не поздно. — И нарочито низко поклонился: — Здравствуйте, здраав-ствууйте, почтенный Дуилио… Как изволили почивать? — И будто бы обеспокоился: — Не мучили ли кошмарные сны?
— Не твое дело… Здравствуй, — проявил все же вежливость Дуилио. — Болтаешь глупости и еще больше мутишь ум ребенка.
— Посоветуйте в таком случае, как поступить, что вам стоит, советодатель…
— Как… как… — Дуилио погрузился в размышления. — Во-первых, главное для него диета и режим. Порядочный человек должен ложиться спать в определенное время, просыпаться в определенное время и…
— А если проснется раньше времени, тогда что — должен прикинуться спящим? — Поинтересовался Александро.
— Не твое дело… И не должен говорить глупости, подобно тебе. Слова его должны быть простыми и ясными, как камешек, брошенный на дно ручья.
— Как это?
— А так, что мои слова придают сложной психологической истории, когда требуется, большую впечатляемость и доходчивость.
— Ах, ах, ах, поразительная ясность и простота! — воскликнул Александро.
Вокруг столпились краса-горожане, в середине круга кроме них стоял и Уго. Мальчик не воспринимал их слов, поглощенный своими смутными мыслями, и крепко стискивал коротенькую палочку, шепча: «В сердце, прямо в сердце, и в живот, и в глотку…»
— Возможно, и моя речь представляется тебе несовершенной? — насмешливо спросил Дуилио. — Возможно, ты и мой повествовательный дар вздумаешь оспаривать или потягаться захочешь, чего доброго, наглец…
— Почему бы и нет, пожалуйста, сударь, попытаюсь, — не так уж глупа поговорка: «Попытка — не пытка».
— Какова дерзость! — обратился Дуилио к согражданам. — Как он не понимает, что смешно со мной тягаться, я возьму верх везде и всюду, в любую погоду.
— Тогда начнем, — Александро вскинул руки. — Давай приступим.
Посреди круга они были теперь вдвоем. Уго, увидев Доменико, испуганно вобрал голову в плечи и, растерянный, на цыпочках вышел из круга, скрылся.
— Ах, Дуилио, расскажите нам историю о благородной даме, — взмолилась тетушка Ариадна. — Обожаю ее.
— Это о какой, той, что утопилась?..
— Нет, о той, что оставила любимого мужа с коварной женщиной и притом, чтобы его не казнила беспощадная совесть, заверила, якобы любит другого.
— Похвальная история, молодчина, — одобрил Александро сиявшего Дуилио, поощрительно хлопая его по плечу. — Только ложь это.
— А? — опешил Дуилио. — Что значит ложь? Как ты смеешь?!
— Ложь, и все. Допустим, даже вправду было такое, все равно фальшь. Понимаешь, Дуилио, маленький, ложь — это ложь, даже если из жизни взял.
— Слышите, что он несет! Чепуха! Как может действительная история быть ложью!
— Прекрасно может, маленький. Представь, иной раз вымысел бывает правдой, придуманное — подлинным, понял или сбил тебя с толку, — Александро погладил его по голове, — мой маленький?..
— Убери руку, с кем ты себе позволяешь… себе… воображаешь!..
— С тобой, Дуилио, маленький, маленький. И если тебе интересно, я расскажу такую неправду, которая правдива.
— Пожалуйста, рассказывай, интересно, как ложь окажется правдой, — так и быть, послушаем, — снизошел Дуилио.
— Послушаем, послушаем, — передразнил его Александро. — Думаешь, я в самом деле тронутый, чтобы прекрасную сказку рассказывать вам всем вместе? Вон, гляньте на Кумео, выкинет какую-нибудь пакость, заорет, а ваш Винсентэ расстегнет воротничок, и только уши затыкай, за ним и Антонио, и ваш весельчак Тулио захохочет… Люди! Я всем вам расскажу сказку о травоцветном человеке, но, извините, каждому в отдельности, — не хочу, чтобы вы опять передрались, как на лекции об улучшении отношений между вами, а теперь, Дуилио и вы все, отправляйтесь-ка домой, видите — небо тучами затянулось, накрапывает, кажется, да, да, дождь пошел, — и вытянул руку ладонью к небу. — Видите, льет, ого, как полил!..
Никто его больше не слушал — все разбегались по домам.
ТУМАН
Не вдруг погрузился Краса-город в непроглядный туман, перед этим его долго заволакивала сырая белесая пелена, уныло, нудно, нескончаемо моросило, по небу расползались клочья сумрачных туч, дороги размякли, а колеса ландо полосовали их глубокими колеями. Намокшие панели сначала глянцевито темнели, но липшая к башмакам слякоть скоро и по ним размазалась, все отсырело. Тетушка Ариадна, укутавшись потеплее, отсиживалась дома; продрогшие прохожие шли молча, с усилием выдирая ноги из липучей слякоти. Город вымок, вымер, затих, даже возницы не покрикивали на лошадей, ветки на взмокших деревьях взбухли, чаще горланили заскучавшие петухи. «В такую погоду гульнуть хорошо. Кутнем, а? — вдохновенно сказал Тулио. — Пошли, чего думать, Доменико приглашает». И компания двинулась на окраину, к заведению Артуро. Доменико был в высоких сапогах — на пядь выше колен, тонкий стан его перехватывал широкий пояс с серебряной пряжкой, широкополая шляпа надвинута на глаза, на плечи накинут плащ из тяжелого синего бархата, а в кармане лежало двадцать пять драхм…
«Эй, Артуро, неси, что есть достойного нас, и поживей», — распорядился Тулио, изысканным жестом швыряя свой зеленый бархатный плащ на стул. Довольный Артуро пинками поднял на ноги двух работников, прикорнувших в углу, и все трое захлопотали: свернули головы цыплятам, прирезали визжащего поросенка, в самое сердце вогнали нож привязанной к дереву овце; слякотный двор запестрел накрапами крови, мутно заалели, запереливались лужицы. Артуро с веранды следил за работниками, давал указание за указанием, перебрасываясь льстивыми словами с гостями-гуляками, полукружьем рассевшимися у камина.
Посреди комнаты накрывался стол… А пока что Артуро принес два кувшина с разными винами — распробовать. Тулио по очереди отпивал из обоих кувшинов — задрав голову, закрыв глаза, старательно, серьезно, оценивая вкус вина. Наконец сделал свой выбор, и все уселись за стол. Антонио переломил еще горячий хлеб и протянул дымящийся кусок своему несравненному зятю Винсентэ. Тулио наполнил чаши: «Выпьем из них раз-другой, а потом из стаканчиков давайте, чтоб долго пить, долго». Тулио предложил тост за дождь, за «кутежную погоду». Антонио оторвал от румяно зажаренной курицы ножку и заботливо подал Винсентэ. Тут и Эдмондо заявился, учуяв попойку. Тулио захохотал и хлопнул Цилио по колену: «Радуйся, приятель твой пришел!» Все смеялись, шутили; если шутка не удавалась — хоть деланно, но смеялись; потом к ним присоединился Дино, тот самый, уложивший Джузеппе во время выступления Александро; он сказал, что еще раз проучил Джузеппе. «Да как ты его одолеваешь, такого здоровенного?!» — восхитился Тулио. Дино только плечами повел — маленький был он, щупленький, но верткий, юркий. «Крепко вздул?» — поинтересовался Винсентэ, невольно потирая щеку. «Будь здоров, запомнит…» — усмехнулся Дино. Выпили за мужество. Антонио захмелел раньше всех; выпучив глаза и сопя, он уронил голову на стол. Веселье было в разгаре. Винсентэ дробно забарабанил по столу, и Тулио вскочил на стол, ловко сплясал, под конец не удержался и грянулся прямо на храпевшего Антонио; тот, успев отоспаться и протрезвиться, выпил чашу вина и сказал, довольный: «Милые вы мои, всех вас люблю, славные парни собрались мы тут, ни один болван, ни один олух не затесался — легко ли выносить типа вроде Джузеппе или Кумео…» Ему ответили дружным хохотом. Антонио растерянно заморгал и стал таким жалким, что Эдмон-до воспользовался ситуацией и прилепил свой клейкий взгляд прямо к его переносице — туда, где сходились косматые брови Антонио: «Давай дружить, хочешь?..» И новые раскаты хохота. «Ой, держите меня, не вынесу, уморили!» — захлебываясь смехом, кричал Тулио.
И Доменико первый раз улыбнулся.
Поднялся из-за стола, прошелся — размять ноги. Приятно было от вина. Приятно было сознавать, что беспечный весельчак, обнажавший в улыбке красивые зубы, его друг, приятель… А красавец Тулио восклицал: «До утра кутим, до утра пьем!.. Давайте споем еще разок…»
И пили, пили без меры и устали… У Цилио разлохматились старательно напомаженные волосы, у Винсентэ до пупка расстегнулась рубашка, и такие изрыгал он слова! Антонио несколько раз отсыпался, роняя голову на стол; и у Доменико заплетались ноги и валилась с плеч набрякшая голова…
Подступало утро… В горле пересохло, с огромным усилием разлепил веки, и будь в состоянии, подивился бы — вокруг все завывало: кувшины, чаши, опрокинутые стулья… У камина стоял Тулио со стаканом, пил… Антонио держался молодцом, Цилио старательно счищал с рубашки пятнышко. Винсентэ сопел на полу, подстелив плащ Антонио и укрывшись своим, он и во сне вел себя непристойно — такое было выражение лица, такое… Эдмондо оцепенел на стуле, прилипнув взглядом к Цилио, а Кумео — невесть когда и откуда вылез — глодал в уголке куриные кости. Все вокруг, казалось, завывало…
В необоримом дурмане Доменико с трудом поднялся на ноги, и сразу оглушили радостные возгласы, все потянулись к нему, пожимали руку. «Ну-ка, налейте ему», — распорядился Тулио, а Доменико рвался помыть руки, смыть жир, оставленный пальцами Кумео…
Потом удивленно уставились на окна — стоял туман. Такого еще не видели. Краса-город затонул в глухом холодном тумане, непроглядный молочный туман поглотил все; бесшумно, на цыпочках, выбрались на террасу и в странном смутном свете не то что друг друга — себя не различали…
Все в том же дурмане Доменико невидяще спустился по невидимым ступеням. Во дворе постоял, соображая, где могла быть калитка, и, вытянув руку, двинулся дальше. Шел Доменико, брел он по городу, чужому и чуждому, в плотном тумане, а мимо, выставив руку, проплывали виденья, неясные тени. Вдруг так сомнительно и неожиданно разнеслось вокруг: «Девятый час ужеее, в городе спокойнооо…» И, закутанный в бархатный плащ, осторожно, с какой-то опаской ставил он ноги, стройные, длинные, как будто литые, и казалось, был в озере белом, пробирался по зыбкому дну…