я участью Артуро, приглашала в гости достойных ее общества краса-горожан. «Ты, — она устремляла на кого-либо палец, — ко мне, — тем же пальцем тыкала себя в грудь, — приходи в два часа», — показывала два пальца; правда, было уже три часа, но тетушка знала, разумеется, что приходить в гости в назначенное время — дурной тон, соберутся у нее часам к пяти, а к тому времени она успеет накрыть на стол. Артуро вернула к жизни его собственная жена, Эулалиа, — какой там снег, какое растирание висков! — тихо скользнула рукой в карман супруга, и Артуро в момент ожил, выкатил глаза, хватая ее за руку.
Спасли человека.
Тереза… Тереза… Доменико лежал на кровати, уткнувшись в подушку, в одеяло вцепившись руками. Тереза… женщина… Высокая, тонкая, как покачивалась при ходьбе, как ступала… Чуть склоненная вбок голова и сыпучие волосы, сухо плывшие на ветру… Шея, точеная белая шея, и скулы, выпукло резкие и все-таки нежные… А когда, подбоченясь, улыбнется лукаво, легкая ямочка на одной ее щечке… Дразнящие пухлые губки, коварно манящие, томительно ждущие, упруго набухшая нижняя, вызывающе, дерзко влекущая… Уста Терезы… И хрупко-нежные кости — ключицы, почти неприметные, а прямо над ними мягкая впадинка — утоленья источник. Тереза… женщина… Руки ее, руки, что змеей изгибаются, и узкие острые пальцы, угрозу и нежность таящие, пять душителей дивных, голодных, по-разному алчных, и груди, тонкой женщины груди, налитые угрозой, нацелены были в него без пощады. Голос Терезы, в ее голосе — низком, вкрадчивом, нежном — вкус черешни и медвяный дух. Эх, соты, соты… И глаза ее, взгляд их, ласковый, теплый, радость дарящий, беспощадный, сурово палящий.
К ее дому шел Доменико.
— Точное, умное, своевременно сказанное слово — основа последующего прогресса, — продолжал Дуилио, — мои простые, действенные слова, а так же… Благодарю, сеньора Ариадна, с удовольствием отведаю, поскольку капуста на долгие годы сохранит нам умственную бодрость и физическое совершенство. Да, я говорил, что мои простые, действенные слова способны сыграть положительную роль в повседневной жизни.
— Васко очень нравилась капуста, — взгрустнула тетушка Ариадна. — Возьмите и вы, отведайте, сеньор Джулио.
— Хорошая, в самом деле хорошая.
— Поистине хорошим является наличие высокой дисциплины и искренней атмосферы взаимотребова-тельности, — продолжал Дуилио. — Вот, к примеру, сегодня среди нас, в нашем обществе, находится Александро, который славится своей необузданностью и бездумностью, но у которого, оказывается, сердце бывает все же иногда благородным, именно на это — на что же еще! — указывает его замечательный подарок-игрушка, который он собственноручно доставил сегодня и передал из рук в руки нашей не подвластной старости сеньоре Ариадне? Как прекрасно звонит…
— Или звонит?
— Это не имеет значения, Александро, вы не поняли. Истину всегда можно установить, истина подобна границе.
— Всегда, в любом случае?
— Безусловно.
— Задам вам один вопрос, не отступите от своих слов?
— Ни в коем случае. Нет.
— Ну хорошо. Скажем… поссорились двое — блондин и брюнет, кто из них виноват? — спросил Александро и неожиданно гаркнул: — Гоп! — отчего Дуилио подскочил и выронил бокал, а в клетке встрепенулись все пять канареек тетушки Ариадны. Александро же вежливо пояснил: — Извините, но дешевый эффект — залог внимания. Так кто из споривших виноват?
— Брюнет — очень темный?
— Темнее темного.
— Следовательно, брюнет. Само собой ясно.
— Почему?
У дома Терезы было безлюдно. На высокую веранду, на закрытые окна и зеленую штору устремлен был взор Доменико. Украдкой обошел дом — простодушный, наивный грабитель…
— Потому.
— Почему — потому? Почему?
— Потому что брюнет — темный, а блондин — светлый.
— Ах, как вы хорошо сказали! — захлопала в ладоши Кончетина и шепнула Сильвии: — Тот, кто мне нравится, — блондин, светлый…
— А что, блондин непременно бывает хорошим? — удивился Александро.
— В сравнении с брюнетом, разумеется… Кроме того, во всем находится нечто хорошее, когда внимание бодрствует, а мои простые, ясные слова придают сложной психологической истории большую впечатляемость и легкую доходчивость.
— Ах, как ясно и просто сказано! — покачал головой Александро. — Вообще-то, к твоему сведению, оба виноваты, мой маленький, мой пострел.
Не видно было Терезы, женщины, истинной женщины. Упорно смотрел Доменико на высокое узкое окно и упрямо молил: «Ну открой же, открой…» Временами казалось — раздвигалась тяжелая штора, но нет, нет, просто мерещилось… И он снова шептал: «Открой же, впусти…» В отчаянии уронил голову, опустил глаза — на земле, под ногами, лежал первый снег… На первом снегу стоял Доменико, наклонился, коснулся вспотевшими пальцами — холодил так приятно, приложил горсть ко лбу… Набрал еще горсть, сбил в комок… Оглядел, попробовал вытянуть — распался комок, рассыпался снегом в ладони. Вновь слепил и стиснул с боков в кулаке, пригладил большим пальцем фигурку, приминая, поправил и расправил ладонь — нет, нескладной, нелепой была эта снежная женщина… Холодная, тусклая, не светила, не грела… Что-то вспомнилось, снова нагнулся…
— Я вам не пострел… и попрошу!.. — вознегодовал Дуилио. — Не только поступки, и слова надо выбирать!
— Ладно, Дуилио, не сердись, я же по-доброму сказал, мой сладкий, любезный, любимый, родной, благородный, дрянной, разумный, добрый, положительный…
— Кто дрянной?! Посмотрите-ка на него! — Дуилио вскочил. — Я! Я!.. Не уносите стакан с родника!.. Где мой плащ!
— Ладно, Дуилио, не кипятись. Восемь слов из девяти были приятными, одно примешалось обидное — дрянной, ну ошибся, что за беда.
— Он ошибся, сеньор Дуилио, ошибся, что особенного, извините его, простите великодушно, он мне такой чудесный подарок преподнес, — умиротворяюще вмешалась тетушка Ариадна и добавила, думая о своем: — Эх, не то что он, случалось, и Васко ошибался… по вечерам.
— А предмет моей мечты никогда не ошибается, — шепнула Кончетина Сильвии, — потому что он непосредственный.
Опустившись на корточки, Доменико разрыл снег: что-то искал озябшими пальцами… Всю кисть запустил в снег, но желаемого не достиг, засучил рукав и добрался наконец, нащупал под снегом твердое, мерзлое… Поскреб пальцами, ссаднил их… Снял с себя пояс и большой серебряной пряжкой ковырнул землю еще и еще… Медленно встал, распрямился с землею в руке. Однако твердой была, и он размочил ее — зажал с ней в ладонях свою снежную женщину, кривую, нескладную. Закапали серые капли, пятная снег, а в ладони размокла земля, размякла и, зажатая в ней, потеплела как будто…
— Извините, сеньор Дуилио, но я хотел бы заметить… Вы всегда указываете, каким следует быть мужчине, но вы никогда не высказывались о женщине, никогда не говорили, какова настоящая, истинная женщина.
— Вы слышали?! Вы слышали, что он сказал? — Дуилио негодующе огляделся. — Вы только подумайте! Разве не я рассказывал вам скорбную историю о бесподобной, безупречной женщине, великодушно оставившей мужа в целях благополучия того же мужа?..
— Так это ведь ложь, сеньор Дуилио, не обижайтесь, но…
— Как так ложь?! — взорвался Дуилио. — Выходит, лжец я? Где мои…
— Хорошо, хорошо, успокойся, — примирительно сказал Александро. — Успокойся и скажи, просвети, что должно быть прекрасным в женщине.
— В женщине? — Дуилио погрузился в мысли и изрек: — У женщины три вещи должны быть хорошими: характер, лицо и руконогое тулово.
— Что ж ты именно теперь поскупился на слова? — огорчился Александро. — Хотя и верно все, конечно.
Горсть влажной земли держал Доменико, напитанную снегом, намокшую, теплую… Размял и скатал ее грязными пальцами и сначала вылепил тело — неприглядным получилось, нелепым, потом приделал ей толстые ноги, округлил затем плечи, огладил, выдавил два бугорочка — из глины женщину ваял Доменико… Круто выгнул ей бедра, осторожно приладил руки-обрубки, головку, сгладил неровности, придал ей, сколько мог, красоты и поднял, ухватил ее бережно тремя пальцами — большим, указательным, средним — и оглядел… И в этой нелепой, кривой, неказистой было что-то влекущее, а Тереза — женщина, настоящая…
— В таком случае, будьте любезны, попытайтесь сами! Обратите внимание — я обращаюсь к нему на «вы»! — призвал общество в свидетели Дуилио.
— Мне попытаться? — обрадовался Александро. — Попытаться описать настоящую женщину?
— Да, да. Мы слушаем вас…
— У настоящей женщины… — Александро задумчиво улыбался. — У истинной, подлинной женщины… Начну с ее появления, хорошо? Настоящая женщина ступает бесшумно… безотчетно, конечно, появляется незаметно…
С глиняной женщиной в руке Доменико, все взирал на окно и молил: «Ну открой же, открой…», молил, не отрывая глаз от зеленой шторы, и тут плеча его легонько коснулись. Обернулся и, смутившись, смешавшись, торопливо упрятал фигурку в ладони и стиснул так сильно, что между пальцами выдавил глину, — перед ним стояла Тереза, настоящая женщина, но сейчас — без улыбки, чуть откинув голову, сощурив глаза. Тереза пристально смотрела на него.
Вечерело.
— А когда появится, — едва слышно говорил Александро, — когда появится и взглянет, сразу даст понять тебе что-то… Настоящая женщина, даже безмолвная, всегда высказывает, выражает что-либо.
— Это как же?
— Даже если посмотришь на нее сзади, все равно сумеешь понять ее — в подлинной женщине все выразительно, говорят ее руки, плечи, затылок, спина…
— Что говорят?..
— То, чего тебе не понять… А уж если лицом повернется… о, тогда…
Вечерело, и спокойно смотрели на него темные зеленые глаза. В руках ее было лекарство — тоже зеленое, темное, цвета глаз… Внезапно, не сводя с него взгляда, обошла окаменевшего Доменико неслышно, неторопливо. И снова стала лицом к нему, задумчивая, прямая, и заглянула в глаза глубоко, в самую глубь, испугалась, смешалась, шагнула ко входу. Поднялась по трем невысоким ступеням, тронула ручку… обернулась, снова глянула, но по-иному, совсем по-иному… Оробела, казалась испуганной и все же просила войти за ней следом… Оробела — и эта минута настала…