еса… Но виновен был Реса. По улочке шла уже Анна-Мария, а Доменико в комнате, дома, тщетно щипал беззвучные струны… И трепыхались наивные мошки — жертвы хищных растений… «Ги-ир нугалам, урмах нугалам»…
«Мне б такую обнять белотелую, и коснуться губами груди, хе-е-е…» — пропел Реса и снова припал к свирели губами, но виновен был Реса, виновен был и Предводитель; терзаемый совестью, забыл о любимом дожде, он метался в шатре, и метался скиталец среди инструментов: почему не звучат, почему он не слышит их звона, не оглох ли? И в отчаянье топнул ногой — стук раздался отчетливый, жертв своих дожидались болотные хищницы, растения-хищники, и дрожал, притаясь за углом, Уго, безумец, охваченный дрожью от звука шагов настороженных, окрепли, почуяли кровь — его глаз обитатели, исступленно забились вялые рыбки, Доменико ж так рванул струну, так неистово оборвал ее! Зазвенела струна обреченно, выдавая его, обличая, и тогда он расслышал… И кинулся прочь, выбежал из дому, а чуть в стороне юный безумец лицом к лицу с жертвой набирался сил из испуганных глаз беспомощной женщины-серны, и свалился у ног отца Реса, но виновен был Реса. «Когда не было змеи и не было скорпиона…» — вопил на своем языке исполин, и молила о жалости Анна-Мария взглядом прекрасных, косо прорезанных глаз, но мольба подстегнула юного Уго, безумца, — вскинул руку с ножом и вспомнил — «под лопатку, со спины ближе к сердцу», обошел ее, а Анна-Мария, с ребенком под сердцем, оцепенела, не шевельнулась, обронила корзину — нет, не отводите глаз, знаю, вам трудно, да, очень тяжко, но мы, я и вы, бродяги незримые и негодники, по словам краса-горожан, мы же знаем все, знаем, как Уго втянул глубоко терпко-приторный воздух, вскинул руку с ножом, юный безумец, и как сильно всадил под лопатку в роще найденный нож… Настоящий… И опрометью кинулся прочь, ошалело, то и дело глядя назад и не видя, что впереди, налетел на кого-то, повернул злобно голову и дрогнул — перед ним стоял Доменико… Оба замерли, изумленно смотря друг на друга, а за углом испустила дух Анна-Мария.
Уго в диком страхе рванулся с места, и Доменико, подумав: «Почему он меня избегает?» — тоже понесся дальше, но только в сторону Анны-Марии, и когда налетел на нее, упавшую ниц, и когда извернул к себе самую звучную умолкшую струну, оцепенел, потрясенный:
была совсем чужой, другому преданной…
В НЕВЕДОМЫЙ ГОРОД, В ПУТЬ…
Вы еще здесь? Опечалены… Знали бы, мне каково… И все же давайте обойдем Краса-город — скоро покинем его, пойдем за несчастным скитальцем… На опушке лесной холмик, цветами осыпанный… Доменико — ничком на постели, люди — торчком у стены, в доброте и в сочувствии невольно виновные, — в скорби тянешься к одиночеству. Соболезнуя, опускали на плечо ему руку, а он еще глубже зарывался в подушку лицом… Дальний запах волос Анны-Марии, скошенной… Анна-Мария в земле… Что ей там нужно… Перед глазами зримо, мучительно живо все, что случилось… Случилось! Погрузился в туман, навалилась страшная тяжесть, чьи-то руки и голоса: «Ах какое несчастье!», «Бедная женщина…» Горы цветов, их запах, душивший волосы Анны-Марии, и снова чьи-то «ах», чьи-то «эх», искренне переживали краса-горожане, ненадолго возвышенные горем… Повалясь на постель, скорбел Доменико. Кому было знать, как он любил и страдал… И хотя ему ни разу не пришло в голову покончить с собой — из деревни был все же, а в деревне стойки, выносливы в горе и скорби, — мечтал умереть, быть убитым чужою рукой…
И решил отправиться в город бандитов — в Камору…
Артуро принес умыться, у ворот поджидало ландо, оставалось сходить в рощу, к срубленному дереву… Ждал вечера, никого не хотел, никого не мог видеть. Не для себя хотел денег, просто знал — из-за драхм его быстро прикончат… И все равно выходило, что для себя хотел… Опустились наконец сумерки, и тут заявился Александро — еще один безумный!.. О, взорвался скиталец:
— Некогда мне!
— Слушай, Доменико, — Александро подошел совсем близко. — Я сберег тебе целый час, удели же мне пять минут.
— Какой еще час…
— Вот тебе твои драхмы.
— Вы… знали?
— Разумеется.
— И не взяли?
— Не будь ты в трауре, влепил бы пощечину, — рассердился Александро. — По-всякому меня оскорбляли, но так!.. Никто не смел, никогда! Слушай внимательно. Я оставил в роще тысячу драхм, они тебе непременно понадобятся, но позже. Когда останешься без этих — здесь почти четыре тысячи восемьсот. Не огорчайся из-за того, что мне известны твои тайны, — ведь я наблюдаю за вами всеми… Я знаю, что ты хочешь ехать в Камору, и догадываюсь — зачем.
— Вы… — Доменико смутился. — Вы… Значит, вы не сумасшедший?
— Ты что, с ума сошел? — улыбнулся Александро. — Нет, конечно, просто умные иной раз представляются людям безумными. То, что я умный, — в этом нет моей заслуги — родился таким, и поэтому не считай меня бахвалом… Но перейдем к делу. У меня есть брат, возможно, помнишь, рассказывал я о нем — об одиннадцатилетнем убийце. Он средних лет, но возраста его не определишь — есть такие люди… Мы с братом служим одному делу — кактусу, помнишь о нем?.. Но если я порой каркаю, издеваюсь — так потому, что в этом городе необходимо, — то он, он скрывается под чужой личиной, и как! Извини, Доменико, не смогу назвать его… Но знай, он будет твоим незримым хранителем и уже знает, что ты едешь в Камору. В Краса-городе только двое имеют тайную связь с Каморой — я и Дуилио, но у него связь преступная, грязная… Понимаешь, что значит преступная связь?
— Понимаю.
— Не пытайся дознаться, кто мой брат, не утруждай себя зря, не угадаешь, кого угодно заподозришь, может, даже самого «великого», с позволения сказать, маршала Бетанкура, но только не его самого, а возможно, и вообще не доведется тебе познакомиться с ним. Со всякого рода подлецами, мерзавцами, подонками столкнешься, но, надеюсь, минуешь гибель…и, надеюсь, увидишь прекрасный город Канудос.
В упор смотрел Александро.
— И та тысяча драхм, зарытая в роще, понадобится тебе в Канудосе на славное дело. Если погибнешь, я истрачу их на то дело… Доменико, ты все еще сырая масса, тесто, глина, не обижайся, но и в Каморе не обретешь лика и формы, тебя будут мять и раскатывать. Разве что в Канудосе постигнешь что-нибудь и обретешь себя…
Помолчали.
— Что-то попало мне в глаз, — сказал Доменико.
— Покажи — ка.
Было уже темно. Александро повернул ему голову на свет луны, отогнул веко, заглянул в самую глубину глаза и подул — бережно, желанно.
— Прошло?
— Да.
И неожиданно, странно дал ему пощечину.
— С ума сошел… что ли!..
— Нет, Доменико, так нужно… Прости, — и поцеловал его в голову. — Ну, смотри… о моем брате не забывай. — И добавил с улыбкой — Кактусного… Артуро высадит тебя в двух часах ходьбы от Каморы, ночью; разумеется, из страха не подвезет к самому городу… и винить его трудно. К городу один пойдешь, увидишь темнеющую громаду — это и будет Камора ночью… Смело войди в ворота, мой брат будет опекать тебя — незримо, конечно. — Александро помолчал, слова вертелись на языке, но произнести их не хватало духа, он опустил голову. — Прости, Доменико, но я должен упомянуть Анну-Марию. Оплакивай, скорби, горюй, но знай — не многие прожили на свете так чисто, так правдиво и честно… И думаешь, ты думаешь, она несчастна? Э-эх, непостижимые глубины… Ну, всего, ступай…
И еще раз поцеловал его в голову.
СОВСЕМ ДРУГОЙ ГОРОД
Во тьме, в зловеще разлившемся безмолвии все, казалось, завывало и звенело. Доменико не различал домов. Нащупывая стены, пробирался вдоль наглухо запертых домов и ворот… Смерти искал скиталец в разбойничьем городе. Внезапно остановился, прижался к стене — с мешочком драхм в руке смерти жаждал в чужом, незнакомом городе, и к нему приближался кто-то темный, бежал, бесшумно, осторожно. Доменико выронил мешочек, зажмурил глаза, а тот, неизвестный, пригнувшись, подлетел и всучил ему свой мешок, побольше, чем его, кинув скороговоркой: «Подержи, хале, будь другом, ты беги в ту сторону, а я в другую, собьем их со следа. У меня четверо ребят, хале, и за ней, как за родным ребенком, ухаживал…» — понесся дальше. Впервые видел Доменико, чтоб мешок подпрыгивал, и безотчетно ухватив его, не знал, как быть, пока самого не схватили и не вырвали мешок. «О-о, хале, подойди ближе, ну-ка посвети на него, ого! На здешнего не похож, пошли, приятель, пошли, хале. И этот твой?» — он пнул ногой мешочек с драхмами. На привидения походили неизвестные — в темных деревянных накидках-щитах, в деревянных головных уборах, и лица были спрятаны под железной маской с узкими разрезами для рта и глаз. «Забирай и этот мешочек, хале…» Голоса из-под маски звучали приглушенно, шипяще. Сами были босые и с Доменико стянули его высокие сапоги, понеслись с ним куда-то, на каждом углу застывали, отрывисто свистели в свисток и мчались дальше… Наконец чудно постучались в один дом, ввели его куда-то; на роскошной тахте, развалясь на боку, зевал со скуки какой-то человек. От его взгляда у Доменико подкосились ноги — попадаются же с такими глазами!
Двое, что привели Доменико, сняли деревянные маски, накидки, приставили к стене и клещами преспокойно вытащили из них узкие ножи… «Кто таков?» — нехотя спросил лежавший на тахте. «Смерть заслуживший, — ответили ему. — Вот с чем поймали, — и пнули прыгавший мешок. — Да еще не здешний, кажется…» — «Хороши наши дела, если даже чужаки шляются ночью по городу, и еще с этим… Развяжи-ка». Что происходило! Из прыгавшего мешка вытащили кошку с завязанной мордочкой. «С когтями?»— «О-го, не когти, а клещи, хале. Четвертая». «Ты не здешний?» — обратился человек к Доменико. «Нет!» Спрашивавший хмыкнул, встал и спросил неожиданно учтиво: «У вас родственники в Верхнем городе, уважаемый?» — «Нет». — «Совсем-совсем никого, хале?» — «Нет». — «Может, вы с заданием прибыли, хале?» — «Нет». — «Зачем тогда привели его сюда? — недовольно бросил человек и снова разлегся. — Уведите, уведите, прирежьте где-нибудь подальше… Мою пуговицу нашли?» — «Нет, хале… В овраг сбросить труп?» — «Бросайте куда хотите… Наверно, плохо искали». — «Хорошо искали, хале… Снять с него одежду или…» — «Не знаю… Что на нем?.. А может, под тахту закатил