А в Каморе разносилось могучее: «Четыре ча-саааа нооочи, и всее гениальноооооо».
— Ты прекрасна, как всегда, и даже больше», душа моя, — полковник Сезар поцеловал руку проснувшейся за полдень супруге своей, Стелле. — Как спалось, дорогая, нежилась на облаках или мучили кошмары?
— Который час… — вяло спросила Стелла и удивилась: — Так поздно?
— Прекрасно, что столько спала, вечером праздник, именины и день рождения твоей высокопоставленной тети, тебе надо хорошо выглядеть, душа моя. За что ты меня любишь?
— Что мы подарим?
— У меня припрятано для нее кое-что: бриллиантовые кольца и символический платиновый нож.
— Хорошие? — равнодушно поинтересовалась Стелла и нажала на кнопку — роскошная штора с нежным шелестом поплыла вверх.
— По сотне. За что меня любишь?
— Дождь идет. Когда пойдем?
— Тьфу…
— Почему тьфу? — оживилась Стелла.
— Потому что дождь, душа моя.
На полке сидел обожженный крапивой Доменико.
— Когда пойдем?..
— Так… к семи.
— Через туннель?
— Не знаю… Как пожелаешь, душа моя. Скучала без меня?
— Когда…
— Ночью.
— А это кто?
— Игрушка наша, дорогая Стелла. Чудо что за игрушка, по утрам крапивой умывается, папоротником вытирается, видишь — весь в пятнах. Как преподнести его имениннице с таким лицом… Впрочем, до вечера пройдет… А знаешь, стоит сказать ему «музыка», и заплачет. Да, кстати, будешь играть там, Стелла?
— Если попросит тетя Мерседес, конечно.
— Думаю, попросит, надо бы поупражняться.
— Да, пожалуй.
— Нужен учитель?
— Да, конечно.
— В момент получишь, — твердо пообещал полковник и позвонил в изящный колокольчик.
В дверях появился капрал Элиодоро, и полковник, глядя на Доменико, сказал:
— Даю десять минут — доставишь сюда лучшего в Каморе учителя в области музыки. Через десять минут — живым или мертвым.
— Зачем мне мертвый?.. — изумилась Стелла.
— Да, конечно, — смутился полковник. — Что я ляпнул! Только живого, — и скользнул взглядом по лицу послушного капрала. — Двадцать семь — четыре.
— Понял, грандхалле, — Элиодоро наклонил голову.
— Послушай, Стелла, дорогая, — полковник был явно взволнован. — Иди оденься… переоденься. Позавтракай и помни — не подобает родной племяннице неколебимого великого маршала, жене мужа его правой руки — нет, прямо жене его правой руки — дожидаться тут ничтожного учителя, и Грег Рикио не отрицает этого. Стелла, Стеллита, цып-цып-цыпоч-ка, — заворковал полковник. — Ты, моя жена, должна хотя бы минут двадцать заставить прождать простого человека. Теперь поняла?
— Поняла.
И едва она вышла, полковник спросил, занятый своими мыслями:
— Большая у нее грудь, верно?
— Да.
— Лапуля моя, очаровашка.
Прошелся перед зеркалом, пригладил старательно волосы.
— Двадцать семь — четыре? — В двери просунулась голова капрала Элиодоро.
— Введи, введи, — просиял полковник, но женщина в черной бархатной маске и таком же плаще сама ворвалась, да так безудержно — прямо к нему, что просиявший было полковник побледнел и бросил капралу: — Пошел вон, мой капрал!
И они остались втроем. Женщина на ходу скинула, маску.
— Сойди, сосунок, с полки, — велел полковник Доменико, поедая ее восхищенным взглядом. — Стань у тех вон дверей и, как покажется славная Стелла, повернись к нам, захнычь: «Есть хочу-у, есть хочу-у». Ясно?
— Да.
И не успел Доменико дойти до двери, как полковник обнял Сузанну, крепко прижал к своей мужественной груди, целуя в ухо. «Ах, Федерико, — страстно, энергично шептала женщина, откинув голову. — Не признаю любви без риска…» — «Сузи, плодообильная…» — «Как люблю тебя! А ты меня любишь?» — «Сомневаешься?! — полковник выпрямился, с укором заглянул ей в глаза. — Что ты, Сузи!» — «А за что меня любишь?» — игриво спросила женщина. «Оставь, Сузи. — Полковник помрачнел — Разве объяснишь это? Люблю, и все тут. Расстегнись…» — «А вдруг войдет?» — «Не бойся, завопит он». — «Чтоб я да боялась! — оскорбленно воскликнула женщина. — Я же только опасную любовь и признаю!» — «Почему, цыпочка?» — «Откуда я знаю, признаю, и все, долголетия великому маршалу…»
Но тут полковник вздернул брови:
— Покажи-ка твой плащ…
— Зачем, Федерико?
— Попались бы сейчас мы с тобой! — без особой тревоги сказал полковник. — Делаем вид, что тебя из Средней Каморы привели, а плащ сухой!
— Ну и что?
— Выглянь, дождь идет.
— Я при чем, Федерико, вы меня в такую комнату поместили на ночь — ни окна, ни дверей. Хорошо хоть, ту штуку поставили мне там…
— По крыше ведь стучал, могла бы услышать.
— Не знаю, у меня сердце стучало вовсю, к тому же и уши завязали… Могла же я на ландо приехать сюда…
— И через мой роскошный сад на ландо проехала, по розам?
— Да, ландо не выручит, — засмеялась Сузи. — Наволе ничего не заподозрил?
— Нет, ночью дежурить заставил в саду, до вечера пролежал у меня под розами. Расстели-ка…
И полковник щедро обрызгал водой брошенный на ковер плащ, потом перекинул через спинку стула, чтоб кидалось в глаза. «Подойди ко мне, Сузи». — «Заачем?..» — снова игриво спросила женщина. «Заатем…», — в тон ей ответил бравый полковник, но тут Доменико осторожно захныкал: «Есть хочу-у, есть хочу-у!» — и полковник, разом перемахнув через столик, плюхнулся в мягкое кресло, пригладил встрепанные волосы, а Сузи торопливо застегнулась и неестественно прямо стала у дорогого инструмента, почтительно склонив голову.
— Где ты, Стелла, дорогая? — Полковник вскочил, приложился к ручке супруги, а исподтишка следившая за ним Сузанна прикусила губку. — Впрочем, да… разумеется… Позволь мне остаться, любоваться тобой.
— Пожалуйста, любуйся.
— Очень нравишься мне, когда играешь… бархатисто… А вы позанимайтесь с ней как следует, не то придется вам иметь дело со мной.
— Не пожалею ни сил, ни стараний, грандхалле, — заверила Сузи и, чуть приподняв платье, слегка присела.
— А ты, малый, поешь вон печенья, если голоден, полезно сладкое.
— Он и ходит?! — равнодушно удивилась Стелла.
— Очень даже искусно… Замечательная игрушка, и заводить не надо…
— Начнем, — оборвала его Стелла…
И началось: две женщины подсели к блестящему инструменту, полковник развалился в мягком кресле, Доменико запрыгнул на полку. «Раз и два, три-четыре, раз и два-три… — громко отсчитывала Сузанна, а Стелла, хотя и вяло, довольно умело переставляла пальцы по клавиатуре. — Три-четыре… а этот звук — па-ам — удобнее брать средним пальцем, высокочтимая госпожа», — заметила Сузи, Стелла попробовала и согласилась.
— Ах как удобно! Почему я не догадалась…
Весьма бравурный исполнялся марш, однако бездушно играла Стелла, развинченно… Но Доменико, прикорнувший на полке, даже при этой дурацкой музыке еле сдерживал тяжелые слезы, несчастный скиталец… А полковник Сезар весь ушел в мысли странные, путаные, — мучило его ощущение повторности всего этого. Он внимательно разглядывал пол, стулья — да, да, все это было уже когда-то, хоть и не вспоминается, где и когда, — и тщился уловить что-то смутное, неуловимое, ухватиться тянуло за что-то незримое, ускользавшее, ах, что-то дале-кое-предалекое, но явно его, бывшее в нем, из глубин души исходившее, жуть брала — до того знакомое, и он переключился на более простые мысли. «Интересно, где зачали этих двух женщин, как я познакомился с каждой из них, как мы очутились сейчас тут? — вопрошал, размышляя, полковник Сезар. — Чего ради пошла за меня Стелла? Правда, красивый я, но она же никогда не любила меня, почему же пошла? Или вот эта — влюбилась да еще жаждет риска, а что с ними было б, не родись я вообще… Пропасть не пропали б, положим, без меня обошлись бы отлично, все они — суки, а все-таки… где б сейчас были, разве не странно, что все мы тут — трое…» Доменико не шел в счет — именно тот, ради которого, из-за кого происходили все эти сумбурные события, — чудно, не правда ль? Вы же здесь еще, друг досужий, рядом со мной…
«Или вот предки, разве счесть наших предков, столько их было, — продолжал полковник Сезар свои простые, сложно запутанные рассуждения, — и если б с одним из них случилось что-либо до времени… Ах, как случайно появляется на свет человек, хе, хе-хее, и откуда мы только беремся… Окочурься до времени один только предок из целой оравы, а что проще смерти, — не было бы нас здесь сейчас, это точно; копье, миновавшее неизвестного предка, миновало и нас всех — уйму всяких людей; поди узнай свою судьбу… сколько всего избежали в веках, чтобы в эту минуту всем троим быть нам вместе, сколько опасностей, о которых ведать не ведаем, много раньше, еще до рождения, черт знает сколько грозило всего, сколько подстерегало бед, но избежали, отвела их судьба, чтобы мы все трое сейчас оказались здесь, а раз нас трое, то, выходит, трижды избежали массу всего, но, впрочем, все это было! К тому же, ах…» И тут так просто оборвали его мысли, плутавшие в неведомых глубинах, — Сузанна отставила ногу назад и, неприметно для высочайшей особы, осторожно подтянула подол до колен, обнажая ногу, и мишурный полковник, вынырнув из генеалогических глубин, позабыв о причудах судьбы, погрозил пальцем Доменико, невзначай скользнувшего взглядом в их сторону да так и оцепеневшего — и на потолок перевел взор застрявший в Каморе скиталец… А у полковника раздвоилось тело, и как неравно! На одной стороне оказались глаза, нашедшие дело, на другой — все остальное: утерявшие зрение, ослепленные завистью пальцы, щеки, губы; о, как завидовали глазам, поедавшим плоть, крупные пухлые губы, им тоже хотелось занятия — дразняще-возбуждающе вкусного, щекотно-опасного, и полковнику, распаленному голенью, захотелось большего, и он сообразил:
— Стелла, Стеллита, цып-цып-цыпочка… Сейчас ты прекрасно играешь, но одно дело — здесь, у себя, где ты спокойна, а там, среди высоких гостей, наверняка разволнуешься и вообще — не будешь же все время на клавиши смотреть, а если понадобится ответить улыбкой на улыбку? Если угодно знать мое мнение, ты и закрыв глаза должна уметь играть… На всякий случай, Стеллита…