м светом… И снова рванулся вверх зажатый скалой вакейро — в округлой щели над ним сияло небо… Камень тяжко, грозно теснил, душил… Опустил голову передохнуть. Как томно было под ним! Не ощутил покоя, все в нем дрожало, распирало его, разрастался он от света, хоть и закрыл глаза, раздавался вширь… И снова потянулся вверх, упираясь в каменную стену пальцами ног и притиснутыми к бокам локтями, обдирая тело, и почти выкарабкался в каких муках! Сквозь сомкнутые веки проник пепельный, белесый утренний свет… До нестерпимой боли вжавшись плечом и боком в неумолимую, неподатливую стену расселины, вызволил одну руку — с трудом, но вынес наружу… Онемевшими пальцами хватался он за вольный, вешний воздух, счастливо ласкал невидимый воздух, жмурясь, всему телу давая ощутить блаженную отраду, — как хотелось вырваться, все в нем стремилось вверх, ввысь! Вздрогнул Зе, простонал и открыл глаза — он лежал в своем прохладном доме, воздев руку. Вы были в вашем белоглинном доме, Зе, а в дверном проеме синела река, вечно новая, текуче плавная, водообильная… И великий пастух встал; не опуская руки, вышел наружу — было утро… Дивное было утро, Зе…
— Ничего не понимаю, ничего, Доменико, улыбайся, — шепотом напомнил Петэ-доктор, отойдя от дома на безопасное расстояние. — Что они замышляли что-то, это я сразу смекнул, проверив у больного пульс… Странно, очень странно, что Ригоберто принимал участие в этой истории.
— Почему?..
— Потому что не марает рук мелкими делами.
К ним подходил галантный, вежливый Габриэл — ах как он был одет!
— Что нового, Петэ-доктор, все ли хорошо в наших бедных пределах?
— Все, все хорошо, мой Габриэл.
— Приятно слышать. А ваш милый спутник, умеет ли он хранить язык за зубами?
— Не сомневайся, мой Габриэл!
— Слово не птица, знаете ли, — напомнил чернявый Габриэл, осторожно снимая с плеч длинный золотистый женский волос. — Выпустишь — не поймаешь.
— Конечно, мой Габриэл.
— И поговорка: «Знают двое — знают все» — не содержит истины. Согласны, господин Петэ?
— Да, вы абсолютно правы.
И когда, снова набросив длинные накидки-щиты и надев маски, они отошли от Габриэла подальше, Петэ-доктор сипло проговорил:
— Ничего не понимаю. Не понимаю, кому нужна была его жизнь…
— Чья жизнь?
— Того, что убили. Безродный был, бедняга, милостыней кормился, его и оплакать некому… Как он осмелился поднять руку на Ригоберто… Видимо, не знал, что на тахте Ригоберто лежал… Я и то не сразу догадался, кто изображал больного: усы наклеил, бороду, шрам на лбу прикрыли полотенцем…
А тот… второй…
— Родич? О, у него обширная родня, вся Камора сойдется на похороны. А вообще непонятно, как мог человек, которому пять ножей всадили в горло, убить кого-то…
— Как?.. Вы не… — изумился Доменико, судорожно глотнув слюну. — Вы не заметили?
— Чего не заметил, Доменико? — Петэ-доктор остановился.
Две маски безмолвно и бессмысленно уставились друг на друга.
— Родича больного убил косой каморец — полоснул ножом по горлу.
Петэ-доктор быстро зашагал дальше, шепча:
— Я ничего не слышал, ничего не слышал… Улыбнись, улыбнись, Доменико, я ничего не слышал…
А потом, когда они сдали накидки-щиты и маски начальнику охраны у распахнутых чугунных ворот и отошли на безопасное расстояние, доктор сказал:
— Разобрался, кажется, если не во всем, то хотя бы кое в чем. Они не решились прямо свести счеты с родичем, остерегаясь последствий и прикончили его, изобразив все так, будто бездомный убил, а бездомного привели убить больного — якобы по поручению Ригоберто или нашего Габриэла. Улыбайся.
— Но его самого зачем убили, он при чем?
— А при том, что у нас, в этом городе, никто никому не доверяет… Наше присутствие они использовали двояко — во-первых, при виде нас бездомный убедился, что ему действительно больного надо убить, с больным легко разделаться; во-вторых, в случае чего нас призовут в свидетели — подтвердить, что их друга убил бездомный.
— В свидетели?!
— А как же?
— А вдруг мы правду скажем, тогда как?
— Ах, Доменико! — доктор испуганно оглянулся. — Никогда впредь не упоминай этого слова здесь, в Каморе, да еще всерьез. Улыбайся.
Они шли, думая каждый о своем, и уже доносились нестройные звуки, извлекаемые дюжими, бодрыми музыкантами из духовых инструментов… Музыка будущего…
— А как хоронят в Каморе?
— Как хоронят?.. Двояко, Доменико. Того бездомного, безродного сожгут как преступника, а второго уложат в дубовый гроб, предадут земле.
— А если… меня убьют?
— Не бойся, никому тебя в обиду не дам, никому. Ты мне что сын родной… А я всем нужен здесь, они и по-настоящему болеют иногда, не то что сегодня. И я им очень, очень нужен.
— Вы… вы старший брат Александро, да?
— Какого Александро? Пусть меня бросят к жагу-нсо, если обманываю. Брата у меня не было и нет… Впрочем, возможно, и есть, может быть, отец не дал когда-то где-то маху, но я представления не имею.
— Что такое жагунсо?
— Это особо опасные нежнекаморцы, их держат в одной камере, не кормят.
— А почему их держат в заключении?
— На волю выпускать крайне опасно.
— Неужели они хуже тех, что на свободе?
— Какое сравнение!
— А в заключении на что нужны?
— Устрашать народ. Брр…
— И постоянно держат взаперти?
— Иногда используют их. И не столь уж редко.
— Чем же они кормятся взаперти?
Петэ-доктор с горечью посмотрел на Доменико.
— Подбрасывают им кого-нибудь время от времени.
Было утро… Чудесное было утро. Подняв плечи, Зе шагал через лес, рассветный воздух приятно покалывал, вливался в душу, тихо стояли лошади. Шагал по вольному, еще малому Канудосу, сам уж вольный, не совсем еще, правда, но всему окрест хозяин, наравне со всеми, вместе со всеми владевший всем; была у него и река — сложив ладони горстями, блаженно ополоснул лицо и, умиротворенный рекой, жадно вбирал в себя все, чего касался взор, но клочья ночного кошмара мучительно тревожили сознание, и Зе обхватил высокое дерево своими железными руками, подобрался, стал подниматься вверх, однако путь преградили ветви; он раздвигал их, нетерпеливо нащупывая другие, раза два подтянулся рывком и почти достигнув верхушки, смущенно опустил голову — выше на ветке стоял веселый вакейро Мануэло Коста, тоже сильно смущенный… Зе стал рядом с приятелем, и оба забыли друг о друге — оба жаждали высоты, и тут, наверху, так дышалось легко! Смотрел Зе, смотрел на сверкавшие белизной кровли домов, с неведомой раньше теплотой взирал он на кровли чужих домов; в поле, склонившись к земле, женщины сажали капусту, а вдали на холме кто-то стоял, вгляделся — узнал Пруденсио. Без братьев был… Невесток с детьми вел с собой. И с других сторон подходили к Канудосу люди, необычно одетые — не сертанцы. Один был с длинным широким мечом… Заскорузлые ладони месили мягкую глину, к реке направлялся конселейро; скорбный, в темноразвеваемом одеянии, Мендес Масиэл шел с неведомой вещью — сетью. Из домов выходили люди, на берегу позади конселейро собрался народ, ожидая чего-то необычного. А Мендес Масиэл со словами: «Еще до вас один человек пустил в реку семь рыб…» — закинул сеть и цепко потянул, отяжелевшую, из воды. Грегорио Пачеко и Сенобио Льоса кинулись помогать — в прозрачной сети серебрились рыбы…
— Сколько вас всех…
— Шестьдесят восемь, конселейро, — сказал Жоао Абадо.
И конселейро еще дважды закинул сеть, потом отсчитал потребное количество рыбы, остальную кинул обратно в воду.
— Каждому полагается по одной, — сказал он. — Отныне все будет делиться поровну между всеми — и детьми и взрослыми.
— А что делают жагунсо с тем… брошенным к ним?
— Сначала убивают.
— А потом?..
— Не знаю… Ничего не знаю, Доменико, — доктор отвел глаза. — Люди много чего говорят, да язык без костей. Поговорим о чем-нибудь другом…
— А кто стоит над этими жагунсо?
— Мичинио, мой Доменико.
ПЕРВЫЙ БОЙ
Орава солдат, согнувшись в три погибели, напрасно тщилась что-то выискать на песке, двести их было. Нехотя, лениво шарили, запуская руки в песок, — ныла спина, — копошились на карачках, иногда стукались головами и не чувствовали, до головы ли было — из пестрой палатки, развалясь на боку, за ними грозно наблюдал лейтенант Наволе, укрытый от палящего солнца, а у входа в палатку с широким ярким зонтом в руках торчал капрал Элиодоро и тоже следил за шарившей в песке бригадой.
— Нинчего не понимаю, совсем нинчего, — сказал надзиратель Наволе, припадая к здоровенной кружке. — Пончти все нпрондункты инзвели, а на нсленд енще не нанпали.
— Истина глаголет вашими устами, мой лейтенант, — услужливо поддержал его капрал Элиодоро и указал зонтом: — И мы как раз тут, у каатинги, потеряли их след. А через каатингу они не прошли бы.
— Нчто нты думаешь?..
— Должен иметься потайной ход… под землей, не будь хода, почему бы именно тут терялся след, спрашивается, и возле каатинги костей нигде не видать, и пленника того, одного, тоже у каатинги потеряли. — Капралу не терпелось блеснуть умом, зачастил: — Правда, поражает то обстоятельство, что шест везде одинаково погружается в песок, и все же, не сомневаюсь, нападем на ход, мой лейтенант…
— Малость понренже, помедленней нговори, — поморщился лейтенант Наволе. — Ни нчерта не нпо-нял…
— Ход, говорю, мой лейтенант, где-то тут, многолетия великому маршалу.
— Мнонголентия… — пожелал и Наволе, погружаясь в раздумье. — Нкто нзнаент, нканк сонскунчи-лась по мне моя сманзливая Сунзи! Менчтаент, нждент.
А в далекой Каморе Сузи в самом деле мечтала о муже — сидела скучная, говорила, зевая:
— Эх, хоть бы мой гнусавый Наволе был тут…
— На кой черт и какого дьявола сдался он тебе, душечка? — поинтересовался бравый полковник Сезар, но не у Сузи — у спесивого предка на портрете.
— Только рискованную любовь признаю… — пояснила женщина, нежно обрывая лепестки с большой белой розы. — А какой риск в нашей любви и связи, если муж мой рыщет где-то у черта на куличках.