умели! И я хорош, нашел кого посылать… К черту Сузи, эта куда лучше, денег зря дал заранее, волноваться, конечно, нечего, выгорит дело, ах, как затрепетала, когда прижал ее к груди…» — но тут хаотичный поток полковничьих мыслей разом оборвался — великий маршал поднялся с кресла, адмирал с полковником энергично расправили плечи, а Кадима взвил свое бескостное тело. Великий маршал размеренным шагом прохаживался взад-вперед, и по-строевому поворачивались к нему лицом полковник с адмиралом — с пятки одной ноги на носок другой, почетным эскортом сопровождали маршала их угодливые, на все и всегда готовые взоры. Наконец великий маршал остановился, передернулся и вопросил Цицку:
— В порядке военные корабли, те, о которых только нам известно?
— Непорядок у нас исключен, грандиссимохалле.
— В порядке ли — спрашиваю, — нахмурился великий маршал.
— Так точно, в порядке, — съежился повелитель вод.
— Смогут ли пройти по реке шириной в тридцать локтей?
— Нет, грандиссимохалле.
— Как дома, все ли в порядке, мой адмирал, что поделывают мои… ваши домашние?..
— Благодарю вас, грандиссимохалле! — горячо воскликнул, воодушевленный вниманием, адмирал. — Сын недавно обвенчался с прекрасной…
— Какая ширина реки позволит свободно проходить кораблям?
— Пятьдесят локтей, не меньше, гранд…
— Лодки у нас есть?
— Сколько угодно, грандиссимохалле.
— Как чувствует себя ваша пленительная супруга, сколько выдержит солдат?
— Кто… гранд…
— Болван, лодка…
— Лодки разные — на девять, двенадцать, пятнадцать и двадцать два.
— Сумеете, хале, на восьмидесяти больших лодках сразиться в случае чего с противником на берегу?
— Вдоль берега?..
— Да.
— Предпочел бы высадить замаскированных солдат на берег, подальше от противника, и дать бой на твердой почве, грандиссимохалле, — разволновался прозорливый адмирал Цицка. — С лодок, сами понимаете… качаются они на воде, не сможем брать их на прицел, а пока подплывем к берегу и высадимся у них на виду, камнями запросто нанесут нам большой урон. Даже втрое превосходя их численно, мы потерпим стратегическое поражение, поскольку…
— Ступай…
— Что изволили приказать, грандиссимохалле?..
— Ничего другого. Ступай!
Двери, как и полагалось всем непотайным, незасекреченным, роскошно инкрустированным дверям в приемной маршала, затворились со специально предусмотренным скрипом. И теперь на полковника уставлены были глаза Кадимы и великого маршала.
— А ты, мой полковник, — медленно промолвил грандиссимохалле, глаза его зловеще сверкнули, — думаю, всему на свете предпочитаешь двухместную лодку? Весьма удобна для влюбленных, не правда ли?..
Полковник все так же стоял по струнке, хотя от неуемного страха у него даже уши трепетали — казалось так.
— Как там моя дорогая родная племянница, твоя нежная супруга Стелла? Прекрасно, конечно? О-о, отлично, отлично! Постой тут, пока я вернусь, мой грандхалле, и подбери мне из твоих людей самого толкового соглядатая, с верным глазом, верной рукой, ловкого, ходкого, малого ростом.
— Ясно, грандиссимохалле.
— Побудешь тут с Кадимой, поразмыслишь.
Зловеще похрустывали в глубине осторожные шаги, тягуче сползал по ступеням, прилипая к ним, блеклый свет, грузно шевелились тени, снизу наплывала, обволакивая, сырость, — по каменной винтовой лестнице, по уводящей вниз спирали спускался в подземелье великий маршал с великолепным факелом из красного дерева; через кривые, извилистые вырезы в земляной стене доносилось жевание — кто-то жестко, неумолимо перетирал что-то зубами. Хмур был маршал, сузив глаза, приглядывался к замысловатым линиям на глухой стене — что-то обозначали они, что-то изображали, вытягиваясь и переплетаясь змеями… В глубине едва приметно рыскал, тускнея, хилый свет, выявляя подземелье. Вязкой тяжелой жижей перетекала тень маршала по ступеням. Внизу, в преисподней, в разъятом черном провале, таился повелитель маршала; грандиссимохалле благоговейно, осторожно заглядывал в темную дыру, и оба улыбались: маршал — тускло, опасливо, а дыра — широко, темно, надменно, мрачно — одним своим глазом, единственным, колдовским, бессовестным глазом, требуя положенной дани — блестящего, веского, желтого… Маршал Бетанкур вытащил из кармана слитки золота, медленно опустил в дыру. И тотчас угрюмо закрылась мрачная пасть, а на той стороне во тьме тягуче растворились массивные двери. «Ты?» — спросил человек, не сводя глаз с круглой узкогорлой колбы. «Я, Ремихио». — «Одну минуту, — извинился засекреченный изобретатель, — заканчиваю сложный опыт». — «Давай продолжай, мой… — ласково дозволил маршал. — Главное, делу не повредить…»
Мигали огоньки бесчисленных спиртовок, свет их равнодушно вспыхивал и словно бы высекался в колбах и ретортах. За изящной ретортой с зеленой жидкостью наблюдал всекреченный в подземелье великий специалист Ремихио Даса. «Жидкость — что надо, грандиссимохалле, — прошептал он. — Одной десертной ложки хватит на сорок два мегалитра воды, пригубит ее человек — и готово, померкнет для него белый свет…» — «В самом деле? — просиял маршал. — Как ты получил ее?» — «Получить — давно получил, но я повышал ее губительную силу, на медленном огне вытягивал из нее все нужное, нивелируя некоторые ее свойства». — «Браво, ты достоин всяческой похвалы». — «К тому же дешево обходится, сырья в природе достаточно». — «О средствах не беспокойся, Ремихио, — едва слышно сказал маршал. Обе твари не отрывали глаз от реторты, шептались, не глядя друг на друга, и зеленая жидкость на легком огне колыхалась — словно и она шепталась с ними. — Ты только добивайся, получай свои замечательные составы, а денег получишь — сколько потребуешь по смете, не стесняйся, Ремихио, поскольку…» — «Смотрите, смотрите, — оборвал его великий изобретатель, — вот этот многогранный пузырь — верный признак завершения опыта».
Оба выпрямились — великий маршал и великий изобретатель, но Ремихио, даже вытянувшись во весь рост, казался съеженным, сморщенным, чисто выбритое лицо затягивала невидимая паутина — следствие злых помышлений; он чудно пошел к замусоленной куртке с вшитыми в подкладку орденами; нелепо задерживая ногу, он делал длинный выпад, с силой вздергивая колено и, подаваясь вперед, с того же боку выбрасывал следом напружиненную руку, а плечо пыталось опередить и руку и ногу — шагал словно стреножен был.
— В ту дыру, Ремихио, — спокойно сказал грандиссимохалле, глядя в выцветшие глаза изобретателя, — я и за тебя опустил дань. Отлично знаешь, кто нас кормит, и я желаю получить от тебя состав, который за сутки уничтожит в реке всю рыбу.
— Начисто? Навсегда?..
— Нет, погубить наличную…
— И только-то! — Ремихио усмехнулся, но тут же нахмурился, потерся спиной о шкаф — чесалась спина. — Это ерунда, проще простого. Пропущу вот эту жидкость через ртутные пары, и она будет постепенно растворяться в воде, грандиссимохалле, до самых нижних слоев.
— Отлично, сейчас и приготовь, — приказал маршал и подумал: «Чего не добился бы адмирал Цицка со всем своим флотом, он добьется один — своим талантом. Вот это умение, вот это дело — верное, незримое… Однако и Грег Рикио нужен… Поразительно! Чего стоит, казалось бы, мазня Грега Рикио, какой от нее прок, и все же… Поди же — и он нужен! Глупа, наивна чернь!..
И сказал тихо, с уважением и надеждой:
— Не забудет тебя народ, Ремихио Даса.
Мануэло недвижно стоял на верхушке дерева — невольный свидетель невиданной игры.
Отсюда, с высокого дерева, он озирал бескрайний прекрасный мир. Когда накатывало желание ощутить высоту, с высоты оглядеть мир, он забирался на макушку самого высокого дерева и наслаждался, завладевая всеми четырьмя сторонами света, — благородный, великодушный, отличный от всех иных завоевателей и владык. А под раскидистые ветви пригнала овец юная пастушка. Услышав дробный стук копытцев, Мануэло глянул сквозь листву — внизу белели овцы, погоняемые тонким прутиком пастушки в белом платье. Волосы у девушки были собраны на голове в соломенный стожок. Не узнавал ее Мануэло, нетерпеливый взгляд его с трудом продирался сквозь листья. Девушка огляделась и, никого не обнаружив поблизости, направилась к реке, гибко покачиваясь; у самой воды еще раз осмотрелась и, обеими руками оберегая стожок на голове, по пояс вошла в воду. В каком-то дурмане следил за ней Мануэло Коста, начисто позабыв о всех четырех сторонах своего беспредельного царства, — все затмила белая пастушка, которая весело плескалась в извилистой канудосской реке; откинув голову, она играла с изменчивой рекой, освежала благодатной водой разгоряченное лицо и тихо, блаженно кружилась, а солнце обдавало жаром и без того напитанные зноем плечи, руки, грудь, спину, а упругие бедра и литые ноги ее впитывали текучую прохладу, и, завороженная водой, светом, она кружилась и кружилась в плавной медленной воде. Оцепенел, не дышал Мануэло Коста на верхушке высокого дерева — узнал пастушку в белом, и больно сжалось сердце: «Почему она, почему именно его дочь…» Смущенно следил он за девушкой, такой непохожей на женщин, которых он знал, — вся была таинственной, как неведомая пещера, и при этом проста, естественна, как ветерок; она уже шла по берегу, всю себя подставив солнцу, вбирая лучи, неся малую толику речной прохлады облепившим ее белым платьем.
А когда девушка очутилась под сенью дерева, странно порывисто взмахнула рукой, коротко, резко переступила и, застыв, стремительно повернулась, вскинула руки, словно крылья, да так сильно, что и сама вся невольно потянулась вверх на носках, замерла, широко распахнув глаза, прислушиваясь к чему-то, и страсть трепетной волной пробежала по ее телу, и внезапно очнулась, разом повернулась, подхваченная неясным порывом, заплясала на одном месте, с силой топнула ножкой, и Мануэло Коста, застывший на дереве, сообразил вдруг, что томило белую пастушку, — а юная канудоска устремила руки к небу и завертелась; осторожно сполз с дерева веселый пастух, торопливо соображая, что нельзя вот так вдруг показаться ей, охваченной всесильным желанием, что вспугнет ее, и она, застигнутая врасплох за шаловливой пляской, видеть его не захочет. И Мануэло осенило: укрывшись за стволом, он выскочил на лужайку и, подобно девушке, вскинул руку вверх. Пастушка побледнела, смущенно замерла с невольно протянутой к нему рукой, а он изгибался в танце, все быстрей рассекая воздух незримый… Овцы мирно щипали траву, и Мануэло, с распахнутой грудь