было все решиться; и тут один из двух каморцев, осознав, что не успеет перезарядить ружье, всадил свой узкий нож товарищу в спину — так, чтоб видел Пруденсио, — и с поднятыми руками двинулся ему навстречу, льстиво улыбаясь, но копье Пруденсио вошло в оскаленную пасть каморца и прибило его к стволу дерева.
Неподвижно сидели канудосцы на своих конях; солнце палило, испаряя зловонно теплую ядовитую кровь каморцев, и зримо нависало над землей красноватое марево… Недвижно валялись взращенные Каморой грабители, предатели, воры, доносчики, не суждено им было больше грабить, предавать, доносить, убивать… Угрюмо смотрели на них канудосцы, братья… Всего лишь мизинец отрубили они на ноге у Молоха, и столько пролилось крови — не впитывал больше липкий песок, не принимал выползавших из тел темно-ржавых змей, и мерещилось: темные змеи выползали из песка и, припав к ранам, высасывали прохладную кровь, утолщаясь и набрякая… Медленно ехал с лесной опушки Пруденсио, а с противоположной стороны, от каатинги, ковыляла, кивая головой, кляча дон Диего… Спешился и на три части разрезал длинное лассо… Оттащив лощадь Рохаса в сторону, дон Диего опустился возле него на колени:
— Покажи-ка… Сильно болит?
— Нет.
— Повернись немного… Так… Ничего опасного, пуля насквозь прошла.
— Не ранило вас, отец? — бесхитростно спросил Мануэло Жоао Абадо.
Вскипел было угрюмец, но сдержался.
— Нет.
Душили мерзкие, приторные испарения. Дон Диего перевязал Рохасу рану и глянул на мертвую лошадь.
— Поразительно, невероятно…
— Что? — грубо спросил Жоао. — Что не воевал сам?
— Нет, — невозмутимо ответил дон Диего. — Два выстрела было всего, и обе шальные пули достались ему — ему и его коню. Поразительно… Встать можешь?
— Я, кажется, ногу вывихнул.
— Покажи, вправлю.
Грегорио Пачеко и Сенобио Льоса поехали к лесной опушке пригнать лошадей. Рохас терпеливо молчал, и дон Диего удивился:
— Совсем не болит?
— Не… На затылок бы мазь…
— А на затылке у тебя что?
— Не знаю, глянь… Укусили, кажется.
— Что?!
— Укусили.
Такой смех разобрал тут дона Диего! Но он сдержался — только лицо подрагивало от напряжения. Овладев собой, участливо, деловито спросил:
— Да, но почему все именно с тобой?
И снова напал на него неуместный смех, и опять справился с собой.
— Что, глупо выгляжу? — усмехнулся Рохас.
— Нет, нет, почему, — заулыбался дон Диего и чуть не похлопал Рохаса по плечу. — Не пойму, чем ты заслужил, — одному тебе досталось.
Канудосцы угрюмо приторачивали каморские ружья и ящики с патронами к седлам каморских же коней.
— Чисто работает, ничего не скажешь, — признал в далекой Каморе старейшина труппы пожилых Порфирио, и вислощекий Артемио Васкес охотно согласился:
— Да, безупречно, наверняка действует, да продлятся для вас мирные часы, точно, продуманно работает.
— Браво, браво… — одобрил и полковник Сезар.
Мичинио с длинным хлыстом в руке стоял в огромной железной клетке, заставляя шестерых нагих жагунсо проделывать все, что ему взбредало на ум; но, как и в любом ином деле, и тут были свои трудности — взлохмаченные, взбешенные жагунсо, скаля волчьи зубы, время от времени пытались броситься на Мичинио, но тот жестоко хлестал их по лицу, а иногда швырял под ноги сырое мясо или монету.
Насладиться зрелищем собрался весь цвет Верхней Каморы — мужской цвет, разумеется. Помимо Порфирио и Артемио Васкеса здесь были генерал-добряк Рамос, тот, что командовал истребительным войском, и генерал-красавчик Хорхе, командир отборного войска, прозорливый адмирал Цицка и придворный тенор стеблегорлый Эзекиэл Луна, ведатель даров и подношений голый Анисето, засекреченный банщик-терщик лейтенант Алфредо Эвиа и афишируемый несравненный мастер кисти Грег Рикио; находился тут и бывший карманный вор Педро Карденас, выдвинутый на должность главного проверщика Каморы, и конечно же — личный исполнитель воли великого маршала бескостный Кадима, и лишь двое допущены были из Средней Каморы, и то по необходимости, — Петэ-доктор и его помощник Доменико с лекарствами: вдруг да случилось бы что с Мичинио; но свирепый хозяин жагунсо действовал без осечки и не нуждался ни в докторе, ни в лекарствах; зловеще сверкнул глазами, и жагунсо, хотя и рыча, присел. Мичинио швырнул ему грош, и бандит лег на спину — головы, правда, не опустил, от бурлящей в нем злобы у него чуть жилы не лопались на шее, а Мичинио уложил еще одного; третий жагунсо заартачился, и хлыст оставил на его лице яркую темную полосу; видя это, четвертый жагунсо сам лег.
— Чисто работает, молодчага, — отметил Педро Карденас, и генерал-красавчик согласился с ним:
— Безукоризненно.
Уложив всех шестерых, Мичинио разлегся на них сам и отбросил хлыст, показывая свое бесстрашие, но все знали, что в рукавах у него припрятаны ножи; всех шестерых жагунсо Мичинио придавил разом: кого коленом прижал, кого локтем, голенью, а потом каждому сунул в пасть мясо, и все они перевернулись на живот, задвигали челюстями. Зрители восторженно захлопали, а Мичинио, свирепо скалясь, выискал среди обступивших клетку побелевшего от страха Доменико и, выразительно проведя ребром жесткой ладони по горлу, тихо пригрозил: «Не уйдешь от меня, моя ты добыча, сосунок».
Вечерело. Примолк заливаемый сумерками Кану-дос, и в тяжкой тишине оцепеневшие в ожидании люди услышали наконец далекий гул. Сгущались непонятно тоскливые сумерки, и все яснее был глухой гул. Стемнело; луна осветила окрестности, и когда вернувшиеся канудосцы подвели нагруженных оружием лошадей к дожидавшимся их, то и без факелов хорошо была видна непривычная печаль на их лицах — низко стояла полная луна… Медленно, неловко сходили с коней. Дон Диего помог спешиться Рохасу… Подавленная страхом Мариам не отрывала глаз от рук мужа, тоскливо смотревшего в сторону, хотя на руках великого вакейро не было и капли крови. Безразличными ко всему выглядели вернувшиеся — плечи опущены, отрешены; и помрачнел Мендес Масиэл, один дон Диего по-прежнему был оживлен, изящно обмахивался шляпой, говоря: «Утомился…» Все другие тяжко молчали, не зная, что делать, опустошенные этим страшным днем. Мануэло Коста даже взглянуть не решался в сторону Мануэлы, а Пруденсио, в отличие от других, все еще был верхом, упрямо, удовлетворенно вскинул голову. Рохас без сил прислонился к дереву — в трех местах донимала его острая боль… Не выдержал Зе, нерешительно шагнул к Мариам, неуверенно поднял руку положить на плечо ей, хотя обычно разговаривать с женой стеснялся при других, но рука невольно упала — нет, не от смущения, совсем от иного. И, растерянный, поникший, он услышал властный гневный голос Мендеса Масиэла:
— Положи руку.
Подчинился Зе.
Медленно подходил к ним конселейро, и твердым был его шаг, осуждающе заглянул он в глаза первому же, кто оказался перед ним:
— Грегорио, там, в сертанах, мы всё сносили, не так ли?
— Да.
— Как думаешь, почему?
— На чужой земле жили, конселейро… Корней не имели…
Дальше ступил Мендес Масиэл.
— Сенобио, а мы на чужой земле возвели Канудос?
— Нет.
— Мы сами, своими руками его создали, верно? — Да.
К Рохасу подошел Мендес Масиэл — выпрямился припавший к дереву вакейро.
— Имели же мы на это право, Рохас!
— Да.
— И предвидели ведь, что не спустят нам этого, не оставят в покое?
— Да, предвидели.
— А вы, из озерных селений, не жалеете, что покинули свои обширные сочные земли?
— Нет.
— И после сегодняшнего дня не жалеете?
— Нет, конселейро, нет.
— Там, у себя, вы не знали нужды. Оставили благодатную землю, хотя здесь вас ждали трудности, невзгоды. Дайте ж им понять — ради чего, зачем…
— И сами понимают.
Еще два шага ступил конселейро, приподнял голову понуро стоявшему пастуху:
— Что плохого ты им сделал, Иносенсио, там, в сертанах?
— Ничего.
— Чего ради преследуют они нас, Пруденсио, как думаешь?
— Этого дня они жаждали.
— И не заслуживают ли худшего, Пруденсио?
— Еще как, конселейро… Мы только с мелкими подонками разделались.
В угрюмого вакейро всмотрелся Мендес Масиэл.
— Очень переживаешь, Жоао, что пришлось убивать?
— Кого?
— Каморцев.
— Переживал сначала малость, по слабости… — признался Жоао, в упор смотря на конселейро. — А может, и для них самих лучше…
— Что?..
— Благодаря нам не будут больше творить зло, не отягчат больше душу преступлением…
Одобрительно кивнул конселейро. Обернулся к народу, заговорил спокойно, сдержанно:
— Что вам сказать… Все мы знаем — одолеют нас в конце концов, но знаем и другое — жизнь наша имеет предел, кончится рано или поздно. Из неведомой дали явились на землю и уйдем в дальнюю даль, один раз дарованную жизнь один раз суждено прожить, так проживем ее достойно, и чем прозябать на чужой земле и ждать тихой кончины, лучше пасть во имя родины, обретенной своими руками… В этом честь и радость. Они преследуют нас, они начали, а мы, и сами знаете, братья, никого не собирались убивать. У нас нет другого пути, нет выбора, надо защищать себя, дать им отпор. И туда вы отправились — дать отпор. Что еще остается делать — каморцев не изменить. Так что, пока сможем, будем защищать нашу землю, братья.
И добавил:
— Не раскаиваясь, не сожалея.
Расправив плечи, подняв головы, канудосцы стояли гордые, красивые, отмеченные знаком свободы. Склонила голову набок Мариам, нежно коснулась щекой руки, застывшей на ее плече.
Сгрузили с лошадей ружья и патроны, и, как прежде, уверенны, тверды были движения. Сошел с коня Пруденсио, тихо справился о девочке.
— Как съездили?.. — спокойно спросил Мендес Масиэл.
— Хорошо, конселейро, — с готовностью ответил дон Диего. — Великолепно провели операцию.
— А ты при чем — сражался, что ли? — пробурчал Жоао, но дон Диего оставил его слова без внимания, продолжал торопливо:
— Великолепно расправились с ними, хотя лично я, как и предупреждал, пальцем не шевельнул. Двести коней пригнали, оружие доставили, ни до чего больше не дотронулись. Да, правда, не обошлось без огорчений, четыре досадных прискорбных факта, конселейро, — голос его зазвучал дурашливо. — Коня они нам подстрелили — коня Рохаса, пуля их угодила в нас — угодила в плечо Рохасу, ногу повредили — ногу Рохаса, укусили они — и опять Рохаса… в затылок… Согласитесь, поразительно…