кто поверил бы, что всего лишь сутки назад там, где чернели теперь развалины, светлели дома канудосцев.
Разнесли мирный город, порушили и попрали, осквернили дома ваши чистые, затоптали, перебили всех…
Всех, кроме двух канудосцев. Одним из них был Доменико… Чья-то сильная рука подхватила его, задохнувшегося от дыма, и перенесла на берег реки. Очнулся он от визгливого смеха, открыл глаза — рядом стояли каморцы и… Жоао Абадо, с опаленными бровями, оборванный. Злобно измывались, глумились солдаты, и это ожесточило Доменико; он гордо поднялся, расправил плечи, чтобы бесстрашно бросить им в глаза что-нибудь возвышенно осуждающее, и безвольно опустился на землю: к берегу, напевая песенку, подходил Мичинио, и так коварно змеилась улыбка на его зловеще замкнутом лице, и так угрожающе горели глаза. Издали пригрозил: «A-а, и мой мальчик тут! Обещал же — найду, найду тебя… Не верил?» Доменико в отчаянии прикрыл глаза рукой, но пальцы всевластного главаря жагунсо стиснули ее, и рука упала. А Мичинио обернулся к Жоао, оглядел всего, спросил насмешливо:
— Это еще что за пугало?..
— Тутошний он, хале.
Нахмурился Мичинио.
— И сдался?
— Так точно, хале.
Мичинио обошел своим тяжелым шагом вокруг Жоао.
— На милосердие рассчитываешь, болван?
— От болвана слышу, — бросил ему Жоао презрительно.
— Да ты и глуп к тому же, подонок! Зачем же тогда сдался! — Мичинио явно был озадачен.
— Сейчас узнаете, — и неожиданно Жоао подскочил: — Гоп!
— Свихнулся, дыма наглотался, похоже, дуралей, — вроде бы пожалел его Мичинио, но добавил: — Все равно выпустим кишки, зря корчишь из себя полоумного.
— Не пугай, головорез, — голос Жоао звучал жестко. — Плевал я на твое милосердие, трудной смерти захотел, потому и сдался, а еще — охота хоть раз подурачиться.
— И нас выбрал в зрители? — Мичинио сузил глаза. — Тех, что укокошат тебя?!
— Угадал, — задорно подтвердил Жоао. — Должен же я хоть раз повеселиться озорно перед людьми, хотя и подлецы вы (тут он употребил весьма непотребное слово), но, без сомнения, являетесь особой разновидностью людей, и мне, всегда угрюмому с честными, достойными вакейро, страсть как захотелось созорничать, сплясать перед бандитами…
— И… спеть?
— Почему бы нет, — живо отозвался Жоао и громко затянул: — «Что-оо нужно, хотел бы знать, Бе-е-е-ну…»
Немыслимый оказался у него голос. Оборванный, обгорелый, он приседал, подпрыгивал, раскидывал руки у самой реки, и, как ни странно, шло ему это.
— Ладно, кончай, — Мичинио сверкнул глазами. — А детей и женщин куда подевали, приятель?.. — И вспомнил о Доменико, бросил через плечо: — Не скучай, потерпи, мой малыш…
— Оставили бы их тут для вас, как же! — Жоао презрительно искривил лицо. — На блюдечке поднесли бы вам детей и женщин, чтобы вы их жагунсо подкинули!
— Скрыли их, увели? — Мичинио насторожился.
— Скрыли?! А то вы не нашли бы их… — темно, непонятно ответил Жоао. — Вам с вашим собачьим нюхом только выслеживать да вылавливать…
— Куда ж тогда дели?!
— Перебили… — Жоао беспечно уставился в жуткие глаза Мичинио. — Своих, например, я сам, вот этими руками…
Напряженно, в упор смотрел на него и Мичинио, сомневался.
— Не верится что-то… Мои жагунсо и то не пошли б на это.
— А мы пошли, — беззаботно сказал Жоао и снова подпрыгнул, разбросив руки, смешно закинув голову. — Взяли и перебили — ни нам, ни вам.
Его слова привели в себя Доменико, сраженного появлением Мичинио.
— И таким поведением надеялись заслужить милосердие? Поэтому сдался, детоубийца?! Что на свете лучше ре…
— Иди-ка со своим милосердием… Нужно мне ваше прощение!.. Не этого я хотел…
— Чего же?!
— Убедиться перед людьми, что не сожалею. А перед вами, подлыми убийцами, вконец пропащими, было куда легче. И порезвился всласть, прежде среди настоящих людей не до дурачества было мне.
Мичинио уткнул согнутый палец в щеку; казалось, поверил. И все-таки спросил:
— Когда же вы провернули это дело?
— Как только полегла каатинга.
Слова Жоао звучали правдоподобно.
— Допустим. А трупы куда дели, болван?! — опять усомнился Мичинио, вскипая.
— А куда могли деть! Бой предстоял — не до рытья могил было.
— Что же вы сделали?!
— Сожгли. Не видали, сколько деревьев срубили, — на всех хватило.
Мичинио немного поразмыслил и повернулся к своим подручным:
— Похоже, правду говорит подонок, но на всякий случай прочешите заречный лес… на конях. Дети и женщины далеко не ушли бы. Хорошенько слушайте, не донесется ли плач. Если обнаружите кого — живо сообщите мне. Даю три часа, в Камору вместе должны въехать торжественно. Не мешкайте.
— И ты не мешкай давай. — Жоао откинул голову так, что жилы натянулись на шее. — Давай, где нож… веревку… яд — все равно… У меня и третья причина была сдаться — могу вцепиться тебе в глотку, в схватке куда легче умирать, но я удивлю даже таких, как вы, — всадите в меня нож и оплеуху еще влепите, глазом не моргну. Чего ждете, живо, сколько времени не убивали человека, ай-ай-ай, нехорошо… Можешь и сам попробовать, и такого прожженного типа подивлю, как ты, бровью не поведу.
— Будто? — хищно усмехнулся Мичинио, и в руке его сверкнул узкий каморский нож — когда, откуда вытащил его, никто не заметил.
— Не будто, а вправду. Не видишь, какой я дюжий, крепкий? — И запел: — «О краса-а-вице мечтает Бе-е-ен…»
Эх, не было у него голоса, нет…
— Не привык убивать полоумных. — Мичинио поморщился. — Убиваю разумных, таких вот, дорожащих жизнью, — и указал крючковатым пальцем на Доменико. — Посмотрите, как покорно ждет… Отведу его подальше и без свидетелей, в муках, по капле выпущу из него кровь — посмел моего человека избить, щенок! Если перережу сейчас тебе глотку — не упьюсь его смертью. Нет, весь гнев хочу обрушить на него одного, — и обвел взглядом обступивших их. — Тебе отдаю его, Ригоберто, ты вполне заслужил. Бьюсь об заклад, даже своим испытанным приемом одним махом не перережешь ему горло от уха до уха… Крепкая, жилистая у него шея… И вряд ли запугаешь, увидишь, не дрыгнет, тронутый…
— Восемь драхм ставлю, — сказал задетый Ригоберто, вытаскивая из-за голенища сверкающий нож.
— Соглашайся, дурак! — подстегнул Жоао Мичинио. — Верный выигрыш.
— Давай, — сказал Мичинио.
И Мичинио действительно выиграл. Жоао, надо ли об этом говорить, глазом не моргнул, бровью не повел, а нож Ригоберто и наполовину не перерезал горла — окаменел человек, и крови почти не вытекло, глотка два, как отметил один из каморцев, но, чтобы умереть, и этого было достаточно.
Жоао Абадо, всю жизнь угрюмый, был четвертым из пяти избранных, ставший великим канудосцем.
По совсем незнакомой тропинке брел Доменико, скиталец.
Свирепый взгляд Мичинио поднял его и погнал покорной овцой через дотлевший Канудос. По пути никто не посмел поиздеваться — благодаря Мичинио, разумеется: перед ним трепетали и солдаты и офицеры. А когда они выбрались в поле, Мичинио тычком направил его по этой самой тропинке. Пока шли через обугленный город, заваленный телами убитых, казалось, свыкся со смертью, что-то оборвалось в душе, притупилось, но потом, снова увидев поле, дерево, куст, пожухлую траву, мучительно захотел жить… И снова сразил его необоримый страх, взгляд Мичинио буравил затылок, и он шел в каком-то темном тумане — в этот солнечный день, уронил голову и, различив свою голую ступню, содрогнулся, не хотел видеть свое тело, знал: вот-вот скрючится в муках, — нет, нет, — и воздел глаза к небу — одиноко плыло облачко, так похожее на то пятно… Воспрянул, ухватился за соломинку надежды — эх, появился б сейчас брат Александро, вогнал бы в Мичинио нож, а ему, а ему, скитальцу, дал бы коня… Можно и без коня — ветром улетел бы прочь…
Пустынно было, насколько хватал глаз, безмолвно. Доменико обернулся, и такой пинок получил — совсем сник, угас… Брата Александро захотел! Откуда ему тут взяться… и вообще убит, наверное… Одни они тут, одни… И снова туман застлал глаза, и он снова вскинул их к небу, невольно вытянув шею, и, показалось, подставил ее под нож, быстро опустил голову — далеко впереди темнел вход в пещеру, чернел пустой темной глазницей на грозной отвесной скале.
Приостановился в страхе. Там, во мраке, смерть будет еще ужасней, лучше уж тут, под огромным привычным солнцем, и хотя бы в спину всадили нож…
— Повернись.
Незнакомый был голос. Обрадовался, повернулся стремительно и похолодел — никого, кроме Мичинио, все тот же главарь жагунсо перед ним; потупился, не мог выдержать режущего взгляда.
Мичинио опустил руку ему на плечо:
— Послушай, Доменико, я — старший брат Александро.
О ТОМ, КАК УМЕР ПЯТЫЙ ВЕЛИКИЙ КАНУДОСЕЦ
Когда же маршал Бетанкур подносил платок к лицу, придворный тенор Эзекиэл Луна с присущим ему мастерством исполнял хорошую, благозвучную, яркословную песню.
В большом зале для приемов присутствовал весь цвет Верхней Каморы — все разодетые в пух и прах, но в шлепанцах, роскошная обувь была оставлена за массивной дверью, все считались со слабостью великого маршала, его страстью к натертым полам и коврам, сам же маршал имел в виду совсем иное — не очень-то станешь террористничать в шлепанцах.
В напряженных позах сидели гости, ибо сам великий маршал прохаживался, а им встать не дозволял. Грандиссимохалле скрестил руки на груди — после торжественных тостов в честь победы он помрачнел, казался весьма озабоченным чем-то. Наконец, печально покачав головой, медленно промолвил: «Э-эх, каких людей потеряли…» Гости вскочили было — почтить память погибших, но маршал остановил их быстрым жестом вытянутой руки, и все робко присели, едва касаясь кресел. «Много ли несчастных овдовело и осиротело? — маршал уставил взгляд на Педро Карденаса. — Сиди». — «Много, грандиссимохалле». — «Одинаково ли обеспечены?..» — «Нет, гранди…» — «Это плохо, — заметил маршал. — Зная природу человека, нетрудно предвидеть, что объявится множество претендентов на руку и сердце состоятельных вдов, между тем корысть не имела мес