Потом молодежь состязалась в беге; первое место, разумеется, опять досталось Джузеппе. Неимоверно гордый своей тройной победой, он спесиво оглядывал краса-горожан, но при виде Дино щеку так и обожгло: «Как он смел... Пьяный я был тогда, не то показал бы этому хлюпику!..» Заносчиво прошелся мимо Дино и грубо задел своим железным локтем, глянув с презрением.
— Чего зверем смотришь, дяденька?
— Не твое дело, — прорычал Джузеппе. — Лучше сопли утри.
— Извинитесь, сеньор, — вежливо предложил Дино. — У вас есть еще время.
— Чего-о?! Чего захотел!
И замахнулся, но Дино ловко увернулся и...
Сначала ко лбу приложили снег, потом и всю голову Джузеппе засыпали снегом. Кое-как приподняли, усадили и, еще бесчувственному, безвольно уронившему голову, даже за шиворот сунули два огромных снежка, но, увы, увы и ах, ничто не помогало, на лице Джузеппе не проступало признаков жизни. И лоб ему остудили, и виски крепко растерли, но ах... И тогда Артуро ворвался в тесный круг, уверяя: «Сейчас очнется», — и закатил ему пощечину. Джузеппе действительно разом открыл глаза и живо влепил ответную оплеуху, вследствие чего оказывавшие помощь переключились на Артуро, а издали с криком: «Папенька, кормилец, папуля!» — помчался к ним юный краснощекий Джанджакомо, прорвался сквозь толпу; тетушка Ариадна, ничуть не обеспокоенная участью Артуро, приглашала в гости достойных ее общества краса-горожан. «Ты, — она нацеливала на кого-либо палец, — ко мне, — тем же пальцем тыкала себя в грудь, — приходи в два часа», — показывала два пальца; правда, было уже три часа, но тетушка знала, разумеется, что приходить в гости в назначенное время — дурной тон, соберутся у нее часам к пяти, а к тому времени она успеет накрыть на стол. Артуро вернула к жизни его собственная жена, Эулалиа, — какой там снег, какое растирание висков! — тихо скользнула рукой в карман супруга, и Артуро в момент ожил, выкатил глаза, хватая ее за руку.
Спасли человека.
Тереза... Тереза... Доменико лежал на кровати, уткнувшись в подушку, в одеяло вцепившись руками. Тереза... женщина... Высокая, тонкая, как покачивалась при ходьбе, как ступала... Чуть склоненная вбок голова и сыпучие волосы, сухо плывшие на ветру... Шея, точеная белая шея, и скулы, выпукло резкие и все-таки нежные... А когда, подбоченясь, улыбнется лукаво, легкая ямочка на одной ее щечке... Дразнящие пухлые губки, коварно манящие, томительно ждущие, упруго набухшая нижняя, вызывающе, дерзко влекущая... Уста Терезы... И хрупко-нежные кости — ключицы, почти неприметные, а прямо над ними мягкая впадинка — утоленья источник. Тереза... женщина... Руки ее, руки, что змеей изгибаются, и узкие длинные пальцы, угрозу и нежность таящие, пять душителей дивных, голодных, по-разному алчных, и груди, тонкой женщины груди, налитые угрозой, нацелены были в него без пощады. Голос Терезы, в ее голосе — низком, вкрадчивом, нежном — вкус черешни и медвяный дух. Эх, соты, соты... И глаза ее, взгляд их, ласковый, теплый, радость дарящий, беспощадный, сурово палящий.
К ее дому шел Доменико.
— Точное, умное, своевременно сказанное слово — основа последующего прогресса, — продолжал Дуилио,— мои простые, действенные слова, а так же... Благодарю, сеньора Ариадна, с удовольствием отведаю, поскольку капуста на долгие годы сохранит нам умственную бодрость и физическое совершенство. Да, я говорил, что мои простые, действенные слова способны сыграть положительную роль в повседневной жизни.
— Васко очень нравилась капуста, — взгрустнула тетушка Ариадна. — Возьмите и вы, отведайте, сеньор Джулио.
— Хорошая, в самом деле хорошая.
— Поистине хорошим является наличие высокой дисциплины и искренней атмосферы взаимотребовательности, — продолжал Дуилио. — Вот, к примеру, сегодня среди нас, в нашем обществе, находится Александро, который славится своей необузданностью и бездумностью, но у которого, оказывается, сердце бывает все же иногда благородным, именно на это — на что же еще! — указывает его замечательный подарок-игрушка, который он собственноручно доставил сегодня и передал из рук в руки нашей не подвластной старости сеньоре Ариадне? Как прекрасно звóнит...
— Или звонИт?
— Это не имеет значения, Александро, вы не поняли. Истину всегда можно установить, истина подобна границе.
— Всегда, в любом случае?
— Безусловно.
— Задам вам один вопрос, не отступите от своих слов?
— Ни в коем случае. Нет.
— Ну хорошо. Скажем... поссорились двое — блондин и брюнет, кто из них виноват? — спросил Александро и неожиданно гаркнул: — Гоп! — отчего Дуилио подскочил и выронил бокал, а в клетке встрепенулись все пять канареек тетушки Ариадны. Александро же вежливо пояснил: — Извините, но дешевый эффект — залог внимания. Так кто из споривших виноват?
— Брюнет — очень темный?
— Темнее темного.
— Следовательно, брюнет. Само собой ясно.
— Почему?
У дома Терезы было безлюдно. На высокую веранду, на закрытые окна и зеленую штору устремлен был взор Доменико. Украдкой обошел дом — простодушный, наивный грабитель...
— Потому.
— Почему — потому? Почему?
— Потому что брюнет — темный, а блондин — светлый.
— Ах, как вы хорошо сказали! — захлопала в ладоши Кончетина и шепнула Сильвии: — Тот, кто мне нравится, — блондин, светлый...
— А что, блондин непременно бывает хорошим? — удивился Александро.
— В сравнении с брюнетом, разумеется... Кроме того, во всем находится нечто хорошее, когда внимание бодрствует, а мои простые, ясные слова придают сложной психологической истории большую впечатляемость и легкую доходчивость.
— Ах, как ясно и просто сказано! — покачал головой Александро. — Вообще-то, к твоему сведению, оба виноваты, мой маленький, мой пострел.
Не видно было Терезы, женщины, истинной женщины. Упорно смотрел Доменико на высокое узкое окно и упрямо молил: «Ну открой же, открой...» Временами казалось — раздвигалась тяжелая штора, но нет, нет, просто мерещилось... И он снова шептал: «Открой же, впусти...» В отчаянии уронил голову, опустил глаза — на земле, под ногами, лежал первый снег... На первом снегу стоял Доменико, наклонился, коснулся вспотевшими пальцами — холодил так приятно, приложил горсть ко лбу... Набрал еще горсть, сбил в комок... Оглядел, попробовал вытянуть — распался комок, рассыпался снегом в ладони. Вновь слепил и стиснул с боков в кулаке, пригладил большим пальцем фигурку, приминая, поправил и расправил ладонь — нет, нескладной, нелепой была эта снежная женщина... Холодная, тусклая, не светила, не грела... Что-то вспомнилось, снова нагнулся...
— Я вам не пострел... и попрошу!.. — вознегодовал Дуилио. — Не только поступки, и слова надо выбирать!
— Ладно, Дуилио, не сердись, я же по-доброму сказал, мой сладкий, любезный, любимый, родной, благородный, дрянной, разумный, добрый, положительный...
— Кто дрянной?! Посмотрите-ка на него! — Дуилио вскочил. — Я! Я!.. Не уносите стакан с родника!.. Где мой плащ!
— Ладно, Дуилио, не кипятись. Восемь слов из девяти были приятными, одно примешалось обидное — дрянной, ну ошибся, что за беда.
— Он ошибся, сеньор Дуилио, ошибся, что особенного, извините его, простите великодушно, он мне такой чудесный подарок преподнес, — умиротворяюще вмешалась тетушка Ариадна и добавила, думая о своем: — Эх, не то что он, случалось, и Васко ошибался... по вечерам.
— А предмет моей мечты никогда не ошибается, — шепнула Кончетина Сильвии, — потому что он непосредственный.
Опустившись на корточки, Доменико разрыл снег: что-то искал озябшими пальцами... Всю кисть запустил в снег, но желаемого не достиг, засучил рукав и добрался наконец, нащупал под снегом твердое, мерзлое... Поскреб пальцами, ссаднил их... Снял с себя пояс и большой серебряной пряжкой ковырнул землю еще и еще... Медленно встал, распрямился с землею в руке. Однако твердой была, и он размочил ее — зажал с ней в ладонях свою снежную женщину, кривую, нескладную. Закапали серые капли, пятная снег, а в ладони размокла земля, размякла и, зажатая в ней, потеплела как будто...
— Извините, сеньор Дуилио, но я хотел бы заметить... Вы всегда указываете, каким следует быть мужчине, но вы никогда не высказывались о женщине, никогда не говорили, какова настоящая, истинная женщина.
— Вы слышали?! Вы слышали, что он сказал? — Дуилио негодующе огляделся. — Вы только подумайте! Разве не я рассказывал вам скорбную историю о бесподобной, безупречной женщине, великодушно оставившей мужа в целях благополучия того же мужа?..
— Так это ведь ложь, сеньор Дуилио, не обижайтесь, но...
— Как так ложь?! — взорвался Дуилио. — Выходит, лжец я? Где мои...
— Хорошо, хорошо, успокойся, — примирительно сказал Александро. — Успокойся и скажи, просвети, что должно быть прекрасным в женщине.
— В женщине? — Дуилио погрузился в мысли и изрек: — У женщины три вещи должны быть хорошими: характер, лицо и руконогое тулово.
— Что ж ты именно теперь поскупился на слова? — огорчился Александро. — Хотя и верно все, конечно.
Горсть влажной земли держал Доменико, напитанную снегом, намокшую, теплую... Размял и скатал ее грязными пальцами и сначала вылепил тело — неприглядным получилось, нелепым, потом приделал ей толстые ноги, округлил затем плечи, огладил, выдавил два бугорочка — из глины женщину ваял Доменико... Круто выгнул ей бедра, осторожно приладил руки-обрубки, головку, сгладил неровности, придал ей, сколько мог, красоты и поднял, ухватил ее бережно тремя пальцами — большим, указательным, средним — и оглядел... И в этой нелепой, кривой, неказистой было что-то влекущее, а Тереза — женщина, настоящая...
— В таком случае, будьте любезны, попытайтесь сами! Обратите внимание — я обращаюсь к нему на «вы»! — призвал общество в свидетели Дуилио.
— Мне попытаться? — обрадовался Александро. — Попытаться описать настоящую женщину?
— Да, да. Мы слушаем вас...