Уго в диком страхе рванулся с места, и Доменико, подумав: «Почему он меня избегает?» — тоже понесся дальше, но только в сторону Анны-Марии, и когда налетел на нее, упавшую ниц, и когда повернул к себе самую звучную умолкшую струну, оцепенел, потрясенный: была совсем чужой, другому преданной...
В НЕВЕДОМЫЙ ГОРОД, В ПУТЬ...
Вы еще здесь? Опечалены... Знали бы, мне каково... И все же давайте обойдем Краса-город — скоро покинем его, пойдем за несчастным скитальцем... На опушке лесной холмик, цветами осыпанный... Доменико — ничком на постели, люди — торчком у стены, в доброте и в сочувствии невольно виновные, — в скорби тянешься к одиночеству. Соболезнуя, опускали на плечо ему руку, а он еще глубже зарывался в подушку лицом... Дальний запах волос Анны-Марии, скошенной... Анна-Мария в земле... Что ей там нужно... Перед глазами зримо, мучительно живо все, что случилось... Случилось! Погрузился в туман, навалилась страшная тяжесть, чьи-то руки и голоса: «Ах, какое несчастье!», «Бедная женщина...» Горы цветов, их запах, душивший волосы Анны-Марии, и снова чьи-то «ах», чьи-то «эх», искренне переживали краса-горожане, ненадолго возвышенные горем... Повалясь на постель, скорбел Доменико. Кому было знать, как он любил и страдал... И хотя ему ни разу не пришло в голову покончить с собой — из деревни был все же, а в деревне стойки, выносливы в горе и скорби, — мечтал умереть, быть убитым чужою рукой...
И решил отправиться в город бандитов — в Камору...
Артуро принес умыться, у ворот поджидало ландо, оставалось сходить в рощу, к срубленному дереву... Ждал вечера, никого не хотел, никого не мог видеть. Не для себя хотел денег, просто знал — из-за драхм его быстро прикончат... И все равно выходило, что для себя хотел... Опустились наконец сумерки, и тут заявился Александро — еще один безумный!.. О, взорвался скиталец:
— Некогда мне!
— Слушай, Доменико, — Александро подошел совсем близко. — Я сберег тебе целый час, удели же мне пять минут.
— Какой еще час...
— Вот тебе твои драхмы.
— Вы... знали?
— Разумеется.
— И не взяли?
— Не будь ты в трауре, влепил бы пощечину, — рассердился Александро. — По-всякому меня оскорбляли, но так!.. Никто не смел, никогда! Слушай внимательно. Я оставил в роще тысячу драхм, они тебе непременно понадобятся, но позже. Когда останешься без этих — здесь почти четыре тысячи восемьсот. Не огорчайся из-за того, что мне известны твои тайны, — ведь я наблюдаю за вами всеми... Я знаю, что ты хочешь ехать в Камору, и догадываюсь — зачем.
— Вы... — Доменико смутился. — Вы... Значит, вы не сумасшедший?
— Ты что, с ума сошел? — улыбнулся Александро. — Нет, конечно, просто умные иной раз представляются людям безумными. То, что я умный, — в этом нет моей заслуги — родился таким, и поэтому не считай меня бахвалом... Но перейдем к делу. У меня есть брат, возможно, помнишь, рассказывал я о нем — об одиннадцатилетнем убийце. Он средних лет, но возраста его не определишь — есть такие люди... Мы с братом служим одному делу — кактусу, помнишь о нем?.. Но если я порой каркаю, издеваюсь — так потому, что в этом городе необходимо, — то он, он скрывается под чужой личиной, и как! Извини, Доменико, не смогу назвать его... Но знай, он будет твоим незримым хранителем и уже знает, что ты едешь в Камору. В Краса-городе только двое имеют тайную связь с Каморой — я и Дуилио, но у него связь преступная, грязная... Понимаешь, что значит преступная связь?
— Понимаю.
— Не пытайся дознаться, кто мой брат, не утруждай себя зря, не угадаешь, кого угодно заподозришь, может, даже самого «великого», с позволения сказать, маршала Бетанкура, но только не его самого, а возможно, и вообще не доведется тебе познакомиться с ним. Со всякого рода подлецами, мерзавцами, подонками столкнешься, но, надеюсь, минуешь гибель... и, надеюсь, увидишь прекрасный город Канудос.
В упор смотрел Александро.
— И та тысяча драхм, зарытая в роще, понадобится тебе в Канудосе на славное дело. Если погибнешь, я истрачу их на то дело... Доменико, ты все еще сырая масса, тесто, глина, не обижайся, но и в Каморе не обретешь лика и формы, тебя будут мять и раскатывать. Разве что в Канудосе постигнешь что-нибудь и обретешь себя...
Помолчали.
— Что-то попало мне в глаз, — сказал Доменико.
— Покажи-ка.
Было уже темно. Александро повернул ему голову на свет луны, отогнул веко, заглянул в самую глубину глаза и подул — бережно, желанно.
— Прошло?
— Да.
И неожиданно, странно дал ему пощечину.
— С ума сошел... что ли!..
— Нет, Доменико, так нужно... Прости, — и поцеловал его в голову. — Ну, смотри... о моем брате не забывай. — И добавил с улыбкой: — Кактусного... Артуро высадит тебя в двух часах ходьбы от Каморы, ночью; разумеется, из страха не подвезет к самому городу... и винить его трудно. К городу один пойдешь, увидишь темнеющую громаду — это и будет Камора ночью... Смело войди в ворота, мой брат будет опекать тебя — незримо, конечно. — Александро помолчал, слова вертелись на языке, но произнести их не хватало духа, он опустил голову. — Прости, Доменико, но я должен упомянуть Анну-Марию. Оплакивай, скорби, горюй, но знай — не многие прожили на свете так чисто, так правдиво и честно... И думаешь, ты думаешь, она несчастна? Э-эх, непостижимые глубины... Ну, всего, ступай...
И еще раз поцеловал его в голову.
СОВСЕМ ДРУГОЙ ГОРОД
Во тьме, в зловеще разлившемся безмолвии все, казалось, звенело. Доменико не различал домов. Нащупывая стены, пробирался вдоль наглухо запертых домов и ворот... Смерти искал скиталец в разбойничьем городе. Внезапно остановился, прижался к стене — с мешочком драхм в руке смерти жаждал в чужом, незнакомом городе, и к нему приближался кто-то темный, бежал, бесшумно, осторожно. Доменико выронил мешочек, зажмурил глаза, а тот, неизвестный, пригнувшись, подлетел и всучил ему свой мешок, побольше, чем его, кинув скороговоркой: «Подержи, хале, будь другом, ты беги в ту сторону, а я в другую, собьем их со следа. У меня четверо ребят, хале, и за ней, как за родным ребенком ухаживал...» — и понесся дальше. Впервые видел Доменико, чтоб мешок подпрыгивал, и, безотчетно ухватив его, не знал, как быть, пока самого не схватили и не вырвали мешок. «О-о, хале, подойди ближе, ну-ка посвети на него, ого! На здешнего не похож, пошли, приятель, пошли, хале. И этот твой?» — он пнул ногой мешочек с драхмами. На привидения походили неизвестные — в темных деревянных накидках-щитах, в деревянных головных уборах, и лица были спрятаны под железной маской с узкими разрезами для рта и глаз. «Забирай и этот мешочек, хале...» Голоса из-под маски звучали приглушенно, шипяще. Сами были босые и с Доменико стянули его высокие сапоги, понеслись с ним куда-то, на каждом углу застывали, отрывисто свистели в свисток и мчались дальше... Наконец чудно постучались в один дом, ввели его куда-то; на роскошной тахте, развалясь на боку, зевал со скуки какой-то человек. От его взгляда у Доменико подкосились ноги — попадаются же с такими глазами!
Двое, что привели Доменико, сняли деревянные маски, накидки, приставили к стене и клещами преспокойно вытащили из них узкие ножи... «Кто таков?» — нехотя спросил лежавший на тахте. «Смерть заслуживший, — ответили ему. — Вот с чем поймали, — и пнули прыгавший мешок. — Да еще не здешний, кажется...» — «Хороши наши дела, если даже чужаки шляются ночью по городу, и еще с этим... Развяжи-ка». Что происходило! Из прыгавшего мешка вытащили кошку с завязанной мордочкой. «С когтями?» — «О-го, не когти, а клещи, хале. Четвертая». «Ты не здешний?» — обратился человек к Доменико. «Нет!» Спрашивавший хмыкнул, встал и спросил неожиданно учтиво: «У вас родственники в Верхнем городе, уважаемый?» — «Нет». — «Совсем-совсем никого, хале?» — «Нет». — «Может, вы с заданием прибыли, хале?» — «Нет». — «Зачем тогда привели его сюда? — недовольно бросил человек и снова разлегся. — Уведите, уведите, прирежьте где-нибудь подальше... Мою пуговицу нашли?» — «Нет, хале... В овраг сбросить труп?» — «Бросайте куда хотите... Наверно, плохо искали».— «Хорошо искали, хале... Снять с него одежду или...» — «Не знаю... Что на нем?.. А может, под тахту закатилась?..» — «И под тахту заглядывали, хале... — и осветили Доменико фонарем. — Ого, хорошо одет, хале!» — «В самом деле? — усомнился человек. — Отлично. А в мешочке что?..» — «Не проверяли, хале». — «Загляни-ка, Чичио...» Плюгавый каморец ловко развязал мешочек и заглянул в него, даже пальцы запустил... и ошалел: «Драхмы, хале!» — «Что ты говоришь, Чичио... — Человек встал, растерянно ступил к Доменико, тоже заглянул в мешочек.— Простите, сеньор...» — он стоял на коленях.
И Доменико понял — смерть поджала хвост, улизнула из накрепко запертой комнаты.
— Простите, сеньор, — человек все стоял не коленях. — Простите нас, как я мог подумать... Вы так просто держитесь. Простите, да?
Доменико молчал.
— Сколько в мешочке, сеньор?
— Почти четыре тысячи восемьсот.
— Что-о?! Четыре тысячи восемьсот раз желаю вам здоровья, хале. — Встал, отряхнул с колен пыль. — Маршалу доводитесь, вероятно, кем-нибудь... великому маршалу.
Молчал Доменико.
— А мешок с кошкой... В самом деле ваш?
— Нет.
— Чей же?
— Кто-то всучил мне.
— И вы взяли?! Вот это мужество, верно, Чичио? Принять на себя такое преступление, но, видимо, родственник маршала, и... Что вам стоит, верно, хале? — голос звучал ласково. — Как вы все же решились ходить без накидки-щита, хале?.. Есть где переночевать, хале?
— Нет.
— Иди, отведи его ко мне, Чичио... Хотя нет, меня не ждут, дежурный у меня бедовый... Как же быть... Проводи к Скарпиозо! — И объяснил: — Впустит, ждет меня этой ночью. По пятому способу постучишь, понял? Набрось на него накидку-щит, выбери получше, и шапку с маской... Подай-ка напиться, Чичио... — Пить ему захотелось, и он человеком был... — По пятому варианту, слышишь?..