На другом портрете художник показал парижскую проститутку. Я поглядел.
В худых, усталых руках проститутка держала крупное янтарное ожерелье. На голове ее была синяя шляпа с большими розовыми перьями. Живопись темпераментная и волнующая. Фактура мне показалась богатейшей.
— Этот, — продолжал уставшим голосом доктор, — неспокойный человек имел интересную биографию. Родился он в России, где-то на юге, кажется, в Ростове. В молодости, когда ему было шестнадцать пет, — он познакомился и подружился с капитаном английского парохода, и тот увез его в Америку. Там он два года работал на фермах. Потом вернулся в Россию.
Доктор опять закурил. После глубокой затяжки продолжал:
— Так этот парень носился по свету, пока его неожиданно не охватила страсть к живописи. Тогда он помчался в Париж и прямо чуть ли не с вокзала ввалился в какую-то академию. И, представьте, живопись изменила его образ жизни и даже привычки. Он стал оседлым и спокойным. Но вино и быстро развивающийся туберкулез уже успели сделать свое печальное дело. Спасти его было нельзя.
Он замолк и потом продолжал:
— За неделю до смерти он у старьевщика накупил разных диких вещей: индусских масок, японских вееров и пестрых тряпок. Умер он после обильной выпивки. Мне он оставил записку: «Дорогой доктор, за сыворотку, мясные экстракты и сердечную дружбу вам завещаю все мои работы. Благодарный Ржевский».
Однажды, придя к доктору за мясным флаконом, я в кабинете застал пожилого человека в золотых очках. Лицо его мне показалось усталым.
Представляя его, толстяк с гордостью произнес:
— Знакомьтесь, месье Нюренберг. Это профессор Пастеровского института, бывший ассистент Мечникова, изобретатель «антитуберкулина», которым я вас лечу, всеми уважаемый Марморек.
И, после небольшого молчания, добавил:
— Должен еще сказать вам, любит искусство и художников. Я поклонился и сказал:
— Очень рад познакомиться.
— Хочу, — сказал доктор, — вас показать профессору.
— Пожалуйста, — сказал я тихим голосом.
Осмотрев меня, профессор сказал:
— Я согласен с моим другом. Вам надо на годик покинуть Париж. От дохните. Поправитесь, окрепнете и вернетесь в Париж. Вы, молодой человек, получили сигнал и должны хорошенько подумать о своем здоровье.
С минуту он молчал, потом добавил:
— Надеюсь, вы меня поняли?
Он встал и принялся ходить по комнате. Снял очки, потер их платком, сел, глянул на меня и с жаром продолжал:
— Недавно мне посчастливилось познакомиться с дожившим до нашего времени известным художником — Гарпиньи. Это глубокий старик. Но годы его пощадили и обошлись с ним весьма мягко. Его глаза, движения и, особенно, речь — меня удивили. Столько в них было молодости и жара! А знаете в чем секрет его устойчивой жизнеспособности? — спросил меня профессор, и, не дождавшись моего ответа, сказал: — Почти всю жизнь он жил и работал на чистом воздухе… В Барбизонском лесу. Так жили и работали его великие друзья — Руссо, Коро, Милле. Барбизонские художники не знали грудных болезней и умирали стариками. Прочтите внимательно их биографии, и вы меня поймете…
Помолчав, добавил:
— Я склоняю голову перед этими мудрецами.
Ушел я от моих врачей с отчаянием в душе. Хорошо им читать попавшему в беду молодому художнику «доброжелательные» лекции. Жизнь их хорошо налажена. Живут в деревне, работают в Париже. Каждый день завтракают, обедают, ужинают. В обжорку «Ла мер де Люнет» (Мать с очками) не ходят. А мне каково? Мещанинов советует не впадать в отчаяние и не доверяться во всем медицине. Но оптимизм Мещанинова объясняется тем, что он ежемесячно из Витебска от отца, старого портного, получает 64 франка…
Видимо, я слишком молод и беззащитен перед великим и равнодушным городом…
Чтобы оторваться от мрачных мыслей, я начал думать о России, о родных местах. О местах, где прошла моя юность, где родились мои первые надежды и мечты. О представших передо мной в поэтическом озарении близких людях, которые меня согревали и подкармливали.
Надо, разумеется, уехать в Елисаветград… Окрепнуть, порозоветь и потом сюда вернуться. Правда, в Елисаветграде нет Лувра, салонов, кафе и натурщиц, но зато есть замечательная степь, простодушные курганы с душистыми травами и высокое, чистое, успокаивающее небо… Разве в них мало аромата и красоты?! И потом — только на один год. И громко, с яростью, на всю улицу сказал себе: «Ничего, постою на ногах! Не сдамся! Надо только уменьшить обороты своей жизненной отдачи…»
Через шесть недель я почувствовал, что здоровье мое улучшилось. Может быть, мясные флаконы и уколы толстяка, ежедневные обеды из трех блюд (малярные заработки помогли) меня подкрепили. Вера, что я непременно выздоровею, все усиливалась. Опять начал печатать статьи о музеях и выставках и строить планы насчет будущих творческих побед. Но с мыслью о поездке в Россию, на Родину, я решил не расставаться. «Только на один год!» — повторял я себе. Но подумал: «В Елисаветграде живут преимущественно мануфактуристы, бакалейщики и военные портные. С кем же я буду делиться своими мыслями о Мане, Ренуаре, Ван Гоге и Сезанне?..»
И еще подумал: «Не слишком ли я раболепно следую за своей судьбой?»
Отъезд на Родину. План Мещанинова
Сентябрь. 10 часов утра. За большим окном «Ротонды» сияющее нежно-голубое небо и в последнем золотом наряде деревья.
Впечатление такое, точно этот пейзаж написан старым итальянским фрескистом.
За нашим столом близкие друзья: Мещанинов, Федер, Инденбаум и Малик.
На столе праздничный натюрморт. Большое фиолетовое блюдо с горкой золотистых горячих сандвичей, две бутылки красного вина и четыре больших апельсина.
За нами ухаживает знакомый смуглый гарсон. Во рту у него погасшая сигара, которую он лениво жует.
Заседание открыл наш неутомимый вожак и оратор Оскар Мещанинов.
— Друзья, — сказал он мягким баритоном. В крепкой руке скульптор держал бокал с вином. — Я хочу поговорить о моем плане отъезда нашего друга Амшея на Родину. План состоит из трех частей. Часть первая — это как добыть материальные средства для нашего друга. Я предлагаю для решения этого вопроса устроить уличную продажу его работ. Как это де лают «ордисты». И когда он продаст десяток пейзажей и натюрмортов, мы, окрыленные, отправимся на Блошиный рынок.
Он смолк. Потом, глотнув красного и немного понизив голос, продолжал:
— Вторую часть моего плана я назвал внешним оформлением. На рынке мы купим ему английский красивый модный костюм, элегантное демисезонное пальто, испанскую круглую шляпу и лаковые туфли Impossible (невероятные).
Погодя, он продолжал.
— За все эти вещи, я уверен, мы уплатим около семидесяти франков.
Не больше. На Родину он приедет хорошо одетым. Как настоящий парижанин, себя и нас — друзей — не посрамит. Родные должны его встретить с радостными лицами.
И, после большого глотка красного, он спросил нас:
— Правильно я говорю?
Все мы ответили: «Правильно!»
— Третья часть — это проводы и прощание на вокзале.
Потом мы съели и выпили все, что было на столе, пожали друг другу руки и разошлись по мастерским, чтобы в труде израсходовать свой энтузиазм.
В дактилоскопическом кабинете
Спустя два дня утром в мастерскую ввалился Мещанинов.
— На ходу побрейся, быстро оденься, кое-как позавтракай, — бросил он, — и пошли в полицейское управление. И, переведя дух, добавил:
— Мы там должны получить разрешение на уличную продажу твоих работ.
Я выполнил все его приказания. Помчались в полицейское управление. С трудом нашли его. Это было не внушавшее симпатии типично казенное здание.
Мы храбро открыли высокую дверь и вошли.
Нас встретил полицейский. Мещанинов рассказал ему о цели нашего прихода.
— Поднимитесь на пятый этаж, — сказал он, не глядя на нас, — и зайдите в комнату номер 72. Там отпечатают ваши пальцы, а потом отправитесь в комнату номер 42.
Мы его поблагодарили. Поднялись на пятый этаж и зашли в комнату номер 72. За огромным, тяжелым столом сидел мрачный человек. В черном костюме, с удлиненным лицом.
Мещанинов с преувеличенной вежливостью поклонился и в грустных тонах рассказал ему о цели нашего прихода. Я сложил руки и удрученно молчал.
Не дослушав грустной истории, мрачный человек встал и полушепотом сказал:
— Пойдемте, месье, в дактилоскопический кабинет.
Мы пошли за ним.
Там стоял ярко освещенный искусственным светом длинный стол, на котором лежали большие белые листы и стояли банки с черной, похожей на гуталин пастой. Стульев в кабинете не было.
Мрачный человек с удивительной ловкостью отпечатал наши пальцы, быстро записал наши фамилии, профессии, год приезда в Париж и адреса. И, с почти закрытым ртом, как чревовещатель сказал:
— Вы, художники, свободны. Идите в комнату номер 45.
Поблагодарив за внимание к художникам, мы забрали отпечатки наших пальцев и направились в комнату номер 45.
На лестнице я шепнул Осе:
— Теперь мы попали в компанию апашей и воров. Вот обрадуются наши родители, когда об этом узнают.
Мы в комнате номер 45. В высоком старомодном кожаном кресле за столом, заваленном бумагами, сидел окутанный табачным дымом пожилой человек. На его почти белом лице ярко выделялось зеленоватое пенсне.
Ося опять низко поклонился и передал ему отпечатки наших пальцев.
— А где вы думаете продавать свои картины? — спросил он.
— На Севастопольском бульваре.
— Только не мешайте уличному движению…
Он выдал нам разрешение на уличную продажу наших картин. Мы его поблагодарили, откланялись и ушли.
Продажа картин
Мы на Севастопольском бульваре. Разостлали на тротуаре холст и разложили мои работы. Потом сели на свои стульчики и бодро закурили вышедшие из моды длинные трубки. Ждем покупателей. Народа на бульваре немного. Рассматриваем прохожих. В светло-серых костюмах с уверенной осанкой прошли два иностранца. У одного в руке красивая трость с китайским набалдашником. Проплыла толстая, с пылающим лицом и монументальным бюстом продавщица осенних цветов. За ней, насвистывая уличную песенку, прошли два молодых штукатура.