Я закончил рисунок, попрощался навсегда со своим дорогим, незабываемым руководителем РОСТА и, оставив двух любивших друг друга поэтов, вышел во двор, в гущу опечаленной молодежи. По притихшим улицам, растянувшись на два квартала, медленно, скорбно плыла огромная толпа. Над ней сурово возвышался обитый листовым железом грузовик с красным гробом.
Когда грузовик с красным гробом дополз до ворот крематория, его плотно окружила толпа молодежи. Все усилия милиции вытащить грузовик из крепких объятий толпы оказались безрезультатными. Грузовик стоял недвижим, будто его приковали к земле. Образовалась пробка.
Я решил зарисовать эту драматичную сцену. Когда-нибудь в будущем, думал я, неравнодушный к Маяковскому критик, увидев мой рисунок, загорится желанием написать статью о том, как молодежь хоронила своего любимого поэта.
Устроившись за толпой у кирпичной стены, я открыл блокнот и начал рисовать. Я настолько увлекся рисунком, что не заметил, как позади меня появилась молодая женщина. Приблизившись ко мне, она схватила мою руку и сильно ее сжала. Я удивленно поглядел на женщину. Это была Лиля Брик! Я не верил своим глазам. Лиля Брик!
— Как вы попали сюда? — спросил я.
— Поездом из Берлина в Москву, — ответила она, — а с вокзала прямо сюда…
Я разглядел ее. Это была не та Лиля Брик, с которой я рядом трудился над плакатами РОСТА. За несколько скорбных дней она сильно осунулась. Чтобы немного отвлечь ее от печальных переживаний, я спросил ее:
— Не кажется ли вам, Лиля, что все это — страшный сон?
— Нет, не кажется… Это страшная явь!
И, помолчав минуту, она тихо, полушепотом сказала:
— Поверьте мне, Нюренберг, если бы я была здесь — этого не было бы… Я хотел ей ответить, но ее около меня уже не было. Она быстро исчезла, точно растаяла.
Мысли о Маяковском, о работе в РОСТА, о Лиле Брик и «защитниках»
Набросок для радио-интервью В. Д. Дувакину
У Маяковского три образа.
1-й образ — человек-глина. Мягкий, сердечный, склонный к доброте.
Любовь к людям, животным. Делится тем, что с трудом им достигнуто. Пример: выплата денег в РОСТА.
Воля, нуждающаяся в подпорке. Примеры: завтраки в РОСТА, люди на побегушках.
Воля без хребта. Примеры: случай в РОСТА. Лиля — всадница:
— Где ты, Володя, шатался?
— Володя, бросай работу! В 4 ч. ты должен выступать.
Володя подчинялся.
Поэма «Люблю» вызвала раздражение читательниц.
В гробу Маяковский выглядел, как ребенок.
На диспутах Маяковский позволял себе резкие высказывания:
в адрес поэта Радимова: «Вы поэт говененький!»
Лидину заявил: «Вы видны только под большим микроскопом».
Богородскому угрожал кулаком, когда тот хотел выступить на диспуте «Мы и Леф».
Пикировка в мастерской Осмеркина, куда Маяковский ходил, чтобы часок посидеть в обществе жены хозяина:
— Осмеркин, помойте руки. Они у вас грязные!
Осмеркин терпеть не мог Маяковского.
2-й образ — мягкий мрамор.
Человек, носящий маску всегда, играющий актера.
Наигранный остряк. Цирковое остроумие. Позерство, которое часто его утомляло. Отсутствие тонко обработанных острот. Юмор грубый и наигранный.
Теперь весь его «диспутский» юмор не звучит, а если звучит — то бедно.
Он первый дал образ рабочего и красноармейца, написанных чистой киноварью.
Часто я наблюдал Маяковского во время раздачи плакатных тем (в Окнах РОСТА). Это был виртуоз. Беспримерный сочинитель. Нравились мне его стиль и ритмизация.
Казалось, что русский язык его любил и охотно ему подчинялся.
3-й образ — серый гранит Воля. Хорошо и крепко организованная. Весь интеллект был ею окрашен. Умение вести свое душевное, творческое хозяйство. Властная дружба с поэзией. Власть над словом. Изобретательство. Область, куда только он один мог проникнуть. Куда ни Брики, ни друзья, ни критики не могли пробраться. Характерно, что ум его в это время шел и развивался поэзией. Это был ум, рожденный его поэзией.
О работе в РОСТА:
Маяковский знал всех нас, как родных. Сразу писал — эти темы для Малютина, эти для Нюренберга. Редко бывало, чтобы его спрашивали, в каком плане, как делать. Единственное, что он давал в виде постскриптума — «сделать к 10 часам». А как и что, никогда не указывал, считая, что это дело художника. И он это очень уважал.
Когда Маяковский встречался на диспутах и в жизни с человеком, который больше его знал, то он очень осторожно отходил. Очень уступчив был в отношении этих людей. Если он встречал человека, который в совершенстве знал плакатное дело, то он сразу менял весь этот стиль, переходил на другие рельсы и перед нами был не тот Маяковский. Это было в его характере.
И вот такие отношения были между Маяковским и Черемных. Маяковский необычайно высоко уважал и чтил Черемныха, и очень уступчив был. И если Черемных говорил, что это нехорошо, то Маяковский редко спорил. Он как-то пассивно коррективы вносил.
О Лиле Брик:
На похоронах Маяковского, около крематория она мне высокомерно сказала:
— Если бы я была здесь, то этого бы не случилось!
Запись Лили в Книге отзывов на моей выставке:
«Когда мы (!) в РОСТА трудились…»
Как Лиля отнеслась к моей статье о Маяковском. Читала статью моя дочь Неля Нелина. Замечания Лили раздражали даже ее собственного мужа Катаняна.
Волевая женщина. Самоуверенная, эгоцентричная.
К Маяковскому относилась, по преимуществу, как наставница, воспитательница. Часто как сестра. Порой — как строгая мать.
Любила рекламу, хвастаться. Маяковский охотно подчинялся ее воле, ее вкусу, ее мере вещей.
При всех ее отрицательных сторонах характера и стиля она в жизни Маяковского часто и ощутимо играла роль положительную.
Выпады в последнее время против Л. Брик считаю работой людей неглубоких, не умеющих объективно разбираться в вещах. Они, по-моему, только пачкают Маяковского. Поэт этих «защитников» здорово почистил бы!
Мой курс во ВХУТЕМАСе
В 1922 году Совет ВХУТЕМАСа пригласил меня читать лекции по западному искусству. Читал я два раза в неделю, и так как голод по реалистической живописи во ВХУТЕМАСе сильно ощущался, то я решил прочитать цикл лекций о реалистических школах: барбизонской, импрессионистской и постимпрессионистской. Учитывая популярность в то время Пикассо, я подготовил две отдельных лекции о его творчестве. Программы были утверждены вхутемасовской профессурой, и я приступил к чтению лекций.
Моя задача как лектора ВХУТЕМАСа заключалась в том, чтобы доказать, что портрет Мане лучше портрета, написанного Пикассо, и что Пикассо — великий экспериментатор новой композиции. Но, совершенно отойдя от натуры, он в первые годы увлекался импрессионистами, постимпрессионистами и был реалистом. А потом, порвав связь с натурой, создал собственную натуру, им выдуманную.
Во ВХУТЕМАСе были следующие факультеты: живописный, скульптурный, графический, монументальный, производственный и театральный.
На живописном факультете преподавали: Кончаловский, Машков, Лентулов, Кузнецов, Герасимов, Архипов, Древин, Шевченко, Осмеркин, Куприн, Шестаков, Храковский.
На графическом: Фаворский, Кардовский, Митурич.
На скульптурном: Голубкина, Королев, Ясиновский.
На производственном: Панова, Родченко и Татлин.
На монументальном: Чернышев.
На театральном: Федоровский.
Художники Кандинский и Малевич преподавали только в начале основания ВХУТЕМАСа. Около года. Потом они уехали в Петроград.
Дисциплины «цвет, объем и пространство», считавшиеся обязательными для студентов всех факультетов, охотно изучались вхутемасовцами.
Занятия проводились в большом неотапливаемом зале. Одет я был в зимнее пальто и валенки. Мои слушатели, большей частью комсомольцы, участники Гражданской войны, одетые в поношенные ватники и видавшие виды шинели, вразвалку сидели на ящиках и скамьях. Лекции записывали в рисовальные альбомы. Кафедра стояла на дощатых подмостках и выглядела унылым символом вхутемасовской бедности.
Над моей головой висело большое красное полотнище, на котором жирным шрифтом было написано: «Музей — кладбище искусства». По бокам висели два транспаранта с сияющими надписями: «Боритесь за новые формы искусства» и «Освободитесь от плена традиций».
Порой мне казалось, что слушатели не разделяют мои взгляды на современную живопись, но по запискам, которые я получал после лекций, становилось понятно, что аудитория великолепно разбирается во всем том, о чем говорилось. Дискуссии о Пикассо после моей лекции продолжались неделю. Вспоминая теперь это грозовое время и необыкновенную аудиторию, перед которой выступал, я удивляюсь своей смелости. Только молодость и революционный дух могли меня поддержать.
Лекции я часто заканчивал мыслью Игоря Грабаря: «История искусства не знает ни одного великого мастера, который избежал бы влияний на него других мастеров, иногда даже менее значительных. Без этих взаимоотношений не было бы вообще стройности и закономерности в поступательном движении мирового искусства».
Студентов очень занимало сравнение творчества Мане и Пикассо. В своих лекциях я пытался доказать, что творчество великого импрессионистского мастера Эдуарда Мане ближе нам, чем творчество выдающегося новатора Пабло Пикассо. Что оба они были учениками старых мастеров, много заимствовали у них, но эклектиками не были. Мане многое брал у Гойи, Веласкеса, Гальса и японцев, но стиль, созданный им, был свободен от заметного влияния этих гениальных художников. Во всем, написанном им, Мане был оригинален и своеобразен. Он создал новый реалистический портрет. Он сумел найти в современных ему людях новые черты характера, душевные движения и показать их психологию и страсти. Влияние его на современную живопись очень велико.