при Заме[42]. Выделяется резкий профиль его праправнука, бывшего претором при Сулле; недалеко от него можно видеть более утонченные и интеллигентные черты названного в его честь внука, который заслужил благодарность Октавиана в сражении при Акциуме за отважные действия его биремы, а после этого стал известным правителем Сирии; здесь же привлекает внимание и высокий лоб отважного стоика – деда нынешнего владельца особняка, открыто ставшего в оппозицию к Нерону и хладнокровно вскрывшего себе вены, когда в доме появился центурион с повелением тирана сделать это. Здесь также представлены и скульптурные портреты нескольких известных женщин семьи, в том числе той Юнии, что была наперсницей императрицы Ливии[43].
Кроме всех этих предков, здесь имеются и скульптурные портреты нынешнего хозяина особняка Публия Кальва, его жены Грации и троих его детей. Все они отличаются высочайшим правдоподобием и совершенным отсутствием лести. Поскольку мода на женские прически довольно часто менялась, прическа Грации выполнена в виде отдельной детали и сделана съемной, чтобы в случае изменения стиля укладки волос портрет можно было быстро сделать соответствующим моде. У юного Секстуса, второго сына, вчера был день рождения, его бюст до сих пор увенчан венком; гирлянда цветов также украшает бюст и Гнея Кальва, брата Публия, который недавно умер, будучи пропретором[44] в Бетике (Южной Испании).
Посмертные маски (imagines). Вид этих портретов постоянно побуждает юных Кальвов быть достойными длинной когорты своих благородных предков, однако у них есть и еще более значимое сокровище. Неимоверно богатый вольноотпущенник Ведий, живущий несколько дальше на той же улице, отдал бы 20 млн сестерциев за социальное преимущество, воплощенное в обладании большим шкафом, оплетенным позолоченными и бронзовыми полосами, который стоял в таблиние особняка Кальвов. В нем тщательно снабженные табличками хранятся несколько десятков посмертных восковых масок, со временем почерневших, несколько оплывших и в настоящее время достаточно неприятных, но снятых в то время, когда почтенные члены этой семьи обретали последний покой.
Многие из них восходят еще к тем временам, когда в Риме стали делать скульптурные портреты. В собрании дома Кальва есть, например, маска того его предшественника, который помог быть избранным на консульство[45] плебеям, а также того предка, который поддерживал в сенате Агриппу Клавдия, когда тот отклонил предложения льстивых посланников Пирра. Когда же всякие выскочки начинали сожалеть о былой «славе благородных», Кальву всегда было достаточно поднять голову и сказать: «Разве у нас нет ничего, чем мы могли бы гордиться?» Несколько позже мы выясним, как восковые imagines совершенно открыто снимались во время публичных похорон.
Ложа и как они обычно использовались. Человек, однако, не может сидеть или лежать на статуях или скульптурных портретах, поэтому особняк был в изобилии обставлен обычной мебелью. Надо сказать, что вообще римляне предпочитали полулежать в тех случаях, когда люди последующих эпох предпочитали сидеть. Посетители укладывались на кушетки даже для непродолжительного разговора, а письма и заметки человек писал обычно не сидя за столом, а полулежа на кушетке с согнутой правой ногой, поместив дощечку для письма на это колено. В силу давней привычки подобный способ был вполне удобен для писавшего.
Имелось множество особых типов лож – для чтения, принятия пищи и, разумеется, для сна. Последние, как можно понять, отличались особой изысканностью, и в комнатах Кальва и Грации деревянные ложа для сна были высоки, поэтому, чтобы там устроиться, приходилось использовать особую скамеечку. Ножки лож были сделаны из бронзы, изящно изогнуты и покрыты резьбой, рамы – пластинками черепахового панциря, а скосы по бокам опор для подушек отделаны серебряными пластинами. Толстые матрацы на ложах набиты нежнейшим пухом, а большие одеяла окрашены в пурпур и вышиты золотой нитью. Ложа в триклинии выполнены проще и сделаны ниже, но и они отличаются тонкой работой[46], более просторны, поскольку на каждом из них должны разместиться трое обедающих. Ложа для чтения (lectuli – «маленькие ложа») выполнялись еще более легкими и простыми, хотя и весьма элегантными. Те из них, что стояли в перистиле, были украшены гирляндами из золотых листьев.
Изящные кресла и дорогие столы. Меблировка римского особняка представляется гораздо более простой, чем та, которую использовали в позднейшие эпохи. В доме почти нет ковров – не такая уж и потеря при наличии красивейших мозаичных полов, но поперек многих проходов есть богатые тяжелые портьеры. Кресла, часто легкие и элегантные творения искусных ремесленников, как правило, просты по конструкции и не имеют спинок. Некоторые из них, однако, великолепно инкрустированы серебром, а пара кресел для хозяев дома представляет собой большие cathedrae, массивные большие кресла с ручками и высокими спинками.
В атрие стоит и предмет особой гордости детей Кальва – sella curulis, курульное кресло их отца, складное, без спинки и с сиденьем из полосок кожи. Сенатор занимал его, будучи претором, и дети хранят надежду на то, что отец снова будет восседать на нем перед сенатом, на этот раз в должности консула. Курульное кресло, несмотря на его инкрустированные золотом и слоновой костью ручки, крытое александрийской пурпурной тканью сиденье, не самая удобная вещь для долгих и нудных официальных церемоний. Но кто будет думать о комфорте для своего седалища, наслаждаясь честью пребывания на такой общественной должности!
Кроме кресел, в особняке повсюду расставлены столы. Они многочисленны, но невысоки и довольно малы. В столовой, однако, круглые столы имеют более двух футов в диаметре; но какая бездна денег и вкуса в них воплощена! Все они сделаны из чрезвычайно редких пород деревьев. Но три стола – перед ложами для почетных сотрапезников – имеют ножки, искусно инкрустированные золотом, а их столешницы собраны из отдельных тонких плашек, выпиленных поперек волокон из стволов больших цитрусовых деревьев (род кипарисов), растущих на склонах Атласа.
Алтарь с изображением курульного кресла
Эти деревянные плашки перед набором столешницы были предварительно обработаны таким образом, чтобы продемонстрировать изысканный волнообразный или переплетающийся рисунок древесных волокон – «тигровый», «пантерный» или «павлиний» цитрус. При виде особо впечатляющих композиций истинные знатоки застывают в экстазе, готовые потратить на нечто подобное целые состояния. Так, стол, несколько больший по размеру, чем у Кальва, был продан за сумму 500 тыс. сестерциев (20 тыс. долларов); рекордная же покупка составила вдвое бо́льшую сумму. Столы в нынешнем жилище сенатора имеют почти такую же ценность; сейчас они относятся к самым ценным предметам в особняке. Случись в нем пожар, их будут спасать в первую очередь, за исключением разве что восковых imagines.
Сундуки, шкафы, водяные часы и редкости. Разумеется, в особняке много и других предметов обстановки, вроде arca, прочного сундука хозяина дома. Стоящий в его таблиние, сундук заперт мощными запорами и закреплен на каменной плите. Есть в доме и изящные высокие канделябры, из бронзы и серебра, искусно украшенные, на которые с наступлением вечера развешиваются целые батареи масляных ламп. Раскачиваясь, они бросают неяркий свет на мрамор, фрески и мозаику, заставляя их играть очаровательными отсветами. В перистиле стоит и clepsydra, водяные часы, устроенные таким образом, что отмеряют небольшие периоды времени, а особый раб, приставленный к ним, весь день наблюдает за ними и по прошествии каждого часа оповещает об этом весь дом.
В дополнение ко всему этому в стоящих вдоль стен шкафах выставлены подлинные и предполагаемые ценные вещи или предметы старины: серебряный кубок, взятый при штурме и разграблении Сиракуз; высокая черно-красная ваза с подписью мастера-гончара Каллисфена; статуэтка танцующей девушки, созданная, возможно, самим Лисиппом. Бросается в глаза также чаша из серебра, потертая и потерявшая цвет, к тому же на редкость простой формы. Насмехаться над ней, однако, не следует – это тот самый «античный сосуд для соли» (как упоминается у Горация), единственная ценная вещь, принадлежавшая одному из первых Кальвов. Тогда во всем римском сенате имелся один-единственный серебряный обеденный сервиз, который переносили из дома в дом, когда надо было достойно принять иностранных послов.
Поддельные древности. Публий Кальв был счастливым обладателем неоспоримо подлинных древностей. Он мог высмеять собрание своего богатого соседа-вольноотпущенника, жившего через улицу. Этот бедняга, одержимый желанием «быть на высоте стиля» и демонстрировать свое художественное собрание, попал в руки бесстыжих поставщиков древностей. В результате он заполнил свой атрий совершенно абсурдными образцами, такими как «чаши со стола Лаомедонта[47], двойная ваза, принадлежавшая Нестору[48], и высокая кружка, из которой пил Ахилл». Его стол был крыт очень тонким шпоном цитруса, а в атрие его невыносимая жена могла продемонстрировать лишь тяжеловесную золотую шкатулку, в которой хранилась первая борода ее мужа. Также ходили сплетни о том, что этот неотесанный мужик недавно прикинулся больным только для того, чтобы иметь возможность принимать лежа в постели приходящих с соболезнованием друзей, демонстрируя им золотую инкрустацию ножек кровати и роскошные алые покрывала, а также поражая их своим богатством, выражающимся в том, что его матрац был пропитан дорогими благовониями.