зей Гордиана, все они идут, опустив взоры, облаченные в траурные тоги. За ними следует целый кортеж бывших рабов из числа familia, причем сначала идут старые вольноотпущенники, затем группы бывших рабов в высоких шапках – символах отпуска на волю по завещанию, старающихся не слишком явно выражать свою радость по поводу обретенной свободы. Замыкает же процессию группа всех остальных рабов familia, как должно погруженных в скорбь о потере «такого хорошего хозяина».
Прощальные речи на форуме. Погребальная процессия направляется сначала не к месту погребального костра, но к Старому форуму. Честь публичного прощания с покойным на форуме дарована практически всем знаменитым гражданам, включая многих аристократов. И в самом деле, подобное использование форума уже давно вошло в обычай. Пространство вокруг трибуны для говорящих (rostra) заранее очищено от бездельников. Здесь установлены несколько рядов «курульных кресел» для всех несущих посмертные восковые маски, чтобы все они снова сидели, как магистраты прошлых лет.
После некоторой задержки, необходимой, чтобы все заняли соответствующие им места, один из родственников покойного, сенатор, известный своим ораторским талантом, поднимается на rostra и произносит панегирик в честь покойного. Всем прекрасно известно, что в такой речи обычно намного преувеличиваются заслуги и нравственные качества умершего. Слушатели покорно внимают словам о том, что личные добродетели Гордиана превышают таковые Катона Старшего, а на поле боя как генерал он превосходил Сципиона Африканского. Когда эта речь заканчивается, вся компания продолжает свой путь – на этот раз к одним из городских ворот, за которыми сложен погребальный костер[153].
Семейные гробницы. Колумбарий и сад. Погребение покойников в земле было известно в Риме, но большинство тел усопших все же кремировали. Даже люди с весьма скромными доходами старались скопить средства для организации хорошего погребального костра. Связано это с тем, что потерявшие всякую ценность рабы и плебеи самых бедных слоев не кремировались, и их тела просто сваливали в отвратительные глубокие открытые ямы недалеко от Эсквилина. Больше ничего с этими телами не делали, разве что оставляли собакам и воронам, и лишь благосклонность Юпитера хранила город от распространения инфекций как следствия такого «погребения». Семья же Гордиана уже давно воздвигла у Аппиевой дороги (хотя могла выбрать место и у любой другой, с оживленным движением) величественную гробницу, построенную с таким расчетом, чтобы привлекать внимание всех проезжавших мимо нее.
Солидные гробницы строились в различных формах; существует даже довольно крупных размеров каменная пирамида 116 футов в высоту, построенная чтобы хранить прах Гая Цестия, знаменитого приближенного императора Августа. Гробница же Гордиана была более скромной: круглая в плане башня каменной кладки примерно 50 футов в диаметре и довольно высокая, причем окруженная как бы замковой зубчатой стеной, украшенной мраморными статуями знаменитых членов фамилии в натуральную величину. Внутри не было никаких массивных склепов для саркофагов – всего лишь ряды простых арочных ниш, напоминавших пчелиные соты и предназначавшихся для помещения в них погребальных урн. Подобное устройство интерьера, не без грустного юмора, именовалось колумбарием (columbarium) – «голубятней»; и здесь будут помещены урны с прахом не только членов семьи, но и (разумеется, только в нижних нишах) всех вольноотпущенников и даже всех наиболее приближенных рабов. Прахи же всех Гордианов, могущественных или скромных, будут покоиться вместе.
Вокруг этой массивной башни – довольно обширное открытое пространство, разбитое как красивый парк, с кустарниками, цветниками и небольшой будочкой для жившего здесь раба, который ухаживал за парком. Здесь же располагался даже небольшой, но изящный павильон, где могли время от времени собираться члены семьи – на скромные пиршества в честь дорогих ушедших. Изящные статуи вдоль внутренней стены и барельефы на ней придавали всему этому комплексу вид скорее небольшого парка для наслаждений, чем кладбища. Однако оно являлось самым обустроенным во всей округе. В каждой его детали просматривался безукоризненный вкус художника. Напротив, по другой стороне Аппиевой дороги, богатый вольноотпущенник приобрел большой участок земли и возвел в центре еще при своей жизни высокую статую, изображавшую его, разбрасывавшего из мешка деньги столпившемуся народу. Пьедестал этого помпезного памятника украшал барельеф, изображавший его любимых собак, бои гладиаторов и тяжело нагруженное судно, идущее под всеми парусами, – иллюстрация того, чем нажито его состояние[154].
На много миль от стен Рима, в глубь Кампаньи, протянулись эти странные кладбища, расположенные не в уединенных местах, но вдоль дорог с интенсивным движением. Некоторые из памятников, возведенных на этих кладбищах, великолепны, другие достаточно скромны. Они представляли собой все разновидности скульптуры, но созданы были с одной целью: напоминать живущим о некогда существовавших и тем самым сохранить память о часто весьма заурядных личностях в эпоху, когда бессмертие души еще не стало преобладающей доктриной.
Погребальный костер и церемонии в его ходе. Наконец погребальная процессия приблизилась к большому мавзолею Гордианиев. Костер из отборного дерева, спрыснутого благовониями и дорогими специями, уже сложен на безопасном расстоянии от мавзолея. Боковые поверхности дров закрыты темными листьями, верхняя их часть уложена венками из кипарисовых ветвей. На погребальных носилках у тела усопшего разложены различные предметы, которыми покойный пользовался в своей прежней жизни, – его любимая одежда, украшения, дорогие его сердцу безделушки и т. д. Если бы бывший консул был молодым человеком, любившим охоту, на его погребальном костре оказались бы ловчие сети для оленей и рогатины для кабанов, а также убитые по этому случаю любимые кони и собаки, которые должны были сопровождать своего хозяина в мир иной.
Наконец все приготовления завершены. Молодой Гордиан берет протянутый ему факел и, отвернув лицо в сторону, подносит его к дровам, пропитанным маслом и благовониями. Мгновенно жаркое пламя охватывает весь погребальный костер, дым от горящей древесины благоухает ароматическими маслами. В скорбном молчании все собравшиеся ожидают, когда костер прогорит, а погребальный паланкин пожрет жаркое пламя.
Когда пламя погасло, несколько преданных покойному вольноотпущенников прошли вперед и залили угли погребального костра охлажденной водой из больших глиняных корчаг. Крупные обугленные кости и прах были собраны, завернуты в тонко выделанную ткань и помещены в великолепную погребальную урну из голубого и белого стекла искусной работы с изображениями мальчиков в венках из виноградных гроздьев, трубящих в дудки на празднике вакханалий. Тем самым бренные останки оставившего этот мир сенатора упокоились посреди чрезвычайно веселых сцен.
Надгробные памятники. Поминальные празднества в честь умерших. Церемония похорон окончена. «Vale!» и снова «Vale!» – восклицают все собравшиеся, прежде чем разойтись. Погребальная урна будет затем помещена в одну из ниш в колумбарии; но в честь Гордиана воздвигнут особую статую, на основании которой вырежут спокойно плывущий по морю корабль, стремящийся к видимой на горизонте гавани. Сын и вдова покойного, очевидно, вспомнили слова, написанные Цицероном в его эссе «О старости»: «Чем ближе я подхожу к порогу смерти, тем все более чувствую себя человеком, который начинает видеть страну и понимает, что вскоре он войдет в тихую гавань после долгого странствия».
В день рождения Гордиана, в годовщину его смерти и в течение восьми дней февраля, посвященных памяти знаменитых сограждан, его наследники и верные ему вольноотпущенники будут приходить на место погребального костра, увивать его статую розами, фиалками и другими цветами, приносить в жертву черного барана или свинью в ходе церемоний с целью умилостивить ману своего предка и предаваться удовольствиям в его честь. Подобные церемонии будут продолжаться, возможно, до тех пор, пока его собственный сын не будет возложен на такой же погребальный костер и слава «великого Гордиана» не изгладится в людской памяти.
Погребение бедняков. «Похоронные сообщества». Итак, мы стали свидетелями похорон богатого сенатора. Менее благополучных личностей, разумеется, и хоронили со все увеличивавшейся степенью простоты. Вообще в римских похоронах практически отсутствовал всякий религиозный элемент. Тела несчастных погребали с грубой краткостью и отсутствием какого-либо декорума, но значительное число плебеев и тех вольноотпущенников, которые не могли рассчитывать на урну в колумбарии благородного семейства, нашли выход. Они организовывали так называемые похоронные сообщества. Их члены платили фиксированные взносы в общую кассу; из этих фондов выделялись средства на строительство одного из тех громадных общественных колумбариев, которые часто воздвигали в ходе законной сделки. Когда умирал член подобного сообщества, ему гарантировались приличная процессия шутов и скорбящих (о представлении его деяний и предков речь уже не шла), произнесение частной речи в его честь и вполне приличный погребальный костер. Средства, оставшиеся после всех этих расходов, использовались на поминальные празднества в честь всех почивших членов сообщества в текущем году.
Некоторые из этих погребальных «коллегий» представляли собой воистину четко организованные сообщества, которые разрабатывали ритуалы, имели постоянные залы и целый состав выборных офицеров, «преторов», «кураторов» и т. д., заставлявших всех зрителей и участников забыть о том, что за всей этой внешней мишурой скрывались лишь скромные плебеи или даже рабы. Такие коллегии, говоря другими словами, взывали к тем, кто в иное время мог бы стать родственным им по духу. Они носили высокопарные названия по именам своих богов-покровителей: например, «Поклоняющиеся Аполлону», «Слуги Сераписа». Однако их основной заботой являлось одно и то же – отвлечь сознание своих членов от горьких мыслей о том, что после смерти их тела будут брошены в одну из тех ужасных ям на поле горшечников, а их души вместо упокоения в холодном забвении Гадеса будут неустанно блуждать по земле и воде.