[306], так что в зале послышались возгласы: «Divide! Divide!»[307]
Голосование в сенате. Приговорен к изгнанию. Снова со своего места поднялся Вар:
«Отцы-законодатели! Вы слышали все мнения высокородных сенаторов уровня консулов и преторов. Вам предлагаются два решения. Тех, кто согласен в мнением о наказании Секста Педия, предложенным Аппием Луперком, прошу пройти направо! Те, кто выступает за более мягкое наказание, предложенное Марком Гавием, пройдите налево!»
Сотни фигур, облаченных в тоги, разом поднялись с мест. Немногие приверженцы Гавия, начавшие было вместе с ним выходить налево, увидев, сколько бывших консулов и квесторов последовали за Луперком, изменили свое решение. Группу Гавия на левой половине залы окружили всего лишь несколько человек. Вару даже не было необходимости подсчитывать точное количество тех и других. Даже если сенат и разошелся во мнениях, несчастному Педию не оставалось ничего другого, как вместе со своими родственниками и адвокатами постараться скрыться через один из боковых выходов. И хотя он и предугадывал подобное решение, теперь он должен был как можно менее заметно удалиться в ссылку.
По слову председательствующего сенаторы снова вернулись на свои места. Длинные вечерние тени уже протянулись от дверей курии, когда Вар провозгласил, что Секст Педий признан виновным в свершении тяжких преступление и изгоняется из Рима и Италии. Он должен покинуть город завтра, а Италию в течение двадцати дней. Если он промедлит или вернется назад, он будет «отрезан от огня и воды», и с ним поступят «согласно древнему обычаю», то есть его подвергнут бичеванию, прижав за шею к земле вилами, затем зашьют в мешок вместе с петухом, собакой и змеей и бросят в море.
Погруженные в тревожные думы, сенаторы были готовы разойтись по домам. В роскошных особняках шестьсот высокооплачиваемых поваров тревожились по поводу задержки шести сотен дорогостоящих ужинов. Ужасная судьба Педия станет темой разговоров по всему Риму в течение десяти дней. Вар поднял руку и наконец произнес высокопарную древнюю формулу, которой заканчивались заседания сената: «Nihil vos moramur, patres conscript» («Мы вас больше не задерживаем, отцы-законодатели!»)
Публий Кальв и Тит Атилий вернулись домой в сопровождении группы бывших сенаторов, как если бы они были шедшими в триумфе генералами. По дороге провожавшие своих героев превозносили до небес их мастерство, искусство риторики, пафос и знание законов. Каждый из сопровождавших заверял, что «он и его товарищ могут теперь считать себя бессмертными!» И тот и другой на следующий день начали записывать свои речи, вставляя в них многие существенные аргументы, которые они не могли привести в сенате из-за недостатка времени[308]. Запись этих речей будет сохранена среди других их общественных трудов, которые, как можно предположить, будут привязаны к шесту и пронесены в день похорон этих героев, в ходе погребальной процессии.
Так закончилось типичное заседание сената во времена империи; благородное по форме, исполненное достоинства, струящееся реками отточенного красноречия, юридическое решение в данном случае было вполне справедливо, но все это никак не влияло на дипломатию, сферу финансов или на решение вопросов войны и мира. Друзья Педия, собиравшегося отправиться в Македонию, утешали его: «Максимум через несколько лет мы сможет организовать тебе прощение от императора».
Глава XVIIIСуды и ораторы. Крупные термы. Общественные парки и окрестности Рима
Искусное судопроизводство в римских судах. Если Публий Кальв не должен был принимать участие в заседании сената, то два места наверняка поглощали большую часть времени его обычного дня – зал суда и общественные бани, термы. Пусть ему не каждый раз случалось выступать в качестве истца, ответчика или свидетеля, но, как всякий человек его класса и положения, он наслаждался, слушая ораторов. К тому же общественный этикет требовал, чтобы во время выступления в суде кого-либо из его многочисленных друзей он, вместе со многими другими сенаторами и всадниками, сидел на первых скамьях в момент судебного заседания перед аудиторией для «оказания своего известного влияния», первым начинал аплодировать в нужных случаях и даже заметно для всех привставал в кульминационных пунктах речи оратора.
Римские суды ни в чем не походили на афинские дикастерии[309] со множеством судей, с буйными апелляциями (вместо строгого исполнения буквы закона) к чувствам членов судейского жюри и участникам процесса. В римских же судах личное влияние тоже имеет место, но процесс судопроизводства отрегулирован и происходит по определенному довольно строгому порядку. Судебные дела, которые не касаются безопасности государства или судьбы значительных персон, обычно обсуждаются отстраненно-холодно, причем изрядное внимание придается техническим деталям. Ваш римский юрисконсульт (эксперт в вопросах законодательства) настолько превосходит афинянина в разработке системы формального законодательства, насколько живой афинянин превосходит высеченную из мрамора статую. Отправление правосудия достаточно сложно и запутанно. Существуют суды над судами, причем окончательное решение может принимать либо сенат (как мы только что видели), либо император[310]. «Задержки закона» прекрасно известны ловким адвокатам, и Марциал описывает в своих сочинениях судебный случай, который разбирался 20 лет, пройдя через три последовательных суда – вплоть до смерти всех представителей обеих сторон.
Суды, заседающие в базиликах. Если мы побываем в крупных базиликах, то увидим, что там постоянно заседают два вида судебных коллегий. Для рассмотрения большинства гражданских дел существует крупный «Суд центумвиров»[311], коллегия не «одной сотни», но на самом деле ста восьмидесяти уважаемых граждан, которые заседают порой все вместе, а иногда четырьмя группами для совместного вынесения решений. Их оплотом является базилика Юлия. Считается большой честью выступать перед центумвирами, поэтому адвокаты применяют самые различные приемы и уловки, чтобы побудить серьезных судей выразить им самое высокое признание их ораторского мастерства – как они сделали это Плинию Младшему, «неожиданно вскочив на ноги и зааплодировали ему, не в силах сдерживаться».
Однако основная часть наиболее серьезных тяжб проходит перед judices[312]. Judex мог являться одним из коллегии присяжных заседателей числом 4 тыс. граждан – сенаторов, всадников, плебеев; его мог быть привлечен в качестве члена судейской коллегии для рассмотрения важнейших судебных дел. Численность подобного жюри зависела от важности рассматриваемых дел – в нем бывало от тридцати двух членов до всей сотни судей. Над всеми ними имелся старший судья, либо претор, либо профессиональный знаток законодательства, judex quaestiones, который контролировал представление свидетельств и процессуальную техническую сторону ведения дела.
После того как доказательства представлены, устно или письменно, и ораторы выдохлись, пытаясь склонить судей на ту или иную сторону, судьи получают небольшие навощенные таблички и голосуют. Каждый судья просто проставляет на табличках одну из букв: A – Absolve, «невиновен», C – Condemno, «виновен», или N. I. – Non Liquet, «нет мнения». Даже незначительное большинство голосов могло решить судьбу, признать виновным или невиновным, равное количество голосов трактовалось как оправдание. Если выносился вердикт «нет мнения», дело могли передать на рассмотрение другого суда. Тем самым римские судьи не были ограничены каким-либо сроком, чтобы прийти к согласию.
Но такая юридическая система, однако, часто оказывалась малопригодной и не адаптированной к тому чисто техническому правосудию, которому были привержены римские юрисконсульты. Все больше и больше судебных дел рассматривалось, и приговор выносился единственным judex или небольшой коллегией judices, высококвалифицированных специалистов в вопросах права и особо назначенных претором или другим высокопоставленным чиновником для рассмотрения данного дела, которому требовалось доложить результат рассмотрения. В последние годы империи большие коллегии судей вообще исчезали, и немногие профессиональные судьи становились арбитрами как в применении закона, так и в области представления доказательств – великолепная система с точки зрения научной юриспруденции, но совершенно порочная, если эти судьи коррумпированы, сговорчивы или исполнены классовых предрассудков.
Значительная нагрузка на адвокатуру. Где бы ни заседали суды, большую нагрузку несла адвокатура. Кальв накануне своего успеха в сенате долго отрабатывал свое выступление в базилике, оттачивая все его нюансы. Все молодые Цицероны в школах риторики мечтали о том дне и часе, когда им случится предстать в ниспадающих с их плеч тогах перед сидящими на высоко поднятом помосте судьями и, делая тщательно отрепетированные жесты, то принижая, то возвышая свой голос, молить жюри о пощаде для какой-нибудь несчастной вдовы или обличать некоего казнокрада или грабителя. Один только тот факт, что произнесенные в сенате речи должны быть чрезвычайно тщательно отработаны, дабы никак не затронуть прерогативы императора, предполагал более высокие гонорары за частные мнения в судах, к которым обычно цезарь не проявляет интереса.
Гонорары успешных ораторов оказывались весьма значительны[313], хотя законные платы им скромны, но богатые клиенты, по крайней мере, не забывали преподносить им крупные новогодние подарки или упоминать их в своих завещаниях. Кроме того, надо сказать, что в империи не существовало государственных обвинителей. Уголовный процесс мог быть инспирирован любым гражданином против любого возможного преступника. В поощрение подобного рвения значительная часть штрафа или конфискованной собственности осужденного преступника переходила к самозваному обвинителю. Как нетрудно понять, в правление таких императоров, как Тиберий, Нерон и Домициан, расплодившиеся во множестве доносчики («профессиональные обвинители») быстро богатели, обвиняя состоятельных сенаторов в «государственной измене». Благоприятные дни для подобных профессионалов, похоже, миновали, но доходы некоторых из числа ведущих адвокатов стали буквально королевскими, почти сравнявшись с доходами более ранних адвокатов Вибия Криспа